12. Дефиниция преступления против человечности


12.1 Состав преступления против человечности — общие понятия

12.2. Объективный и контекстуальный элементы преступления против человечности

12.2.1. Преступное деяние

12.2.2. Термин «нападение»

12.2.3. Характер и объект нападений

12.2.4. Время и место нападения

12.2.5. Ответственность за «ответные нападения»

12.2.6. Участие государства или организации

12.2.7. Субъект преступления против человечности/p>

12.3. Субъективный элемент преступления против человечности

12.3.1. Форма вины

12.3.2. Осведомленность о контексте

12.3.3. Осведомленность преступника о статусе жертвы

12.3.4. Отсутствие требования дискриминационного намерения

12.3.5. Несущественность мотива

12.3.6. Отсутствие требования осведомленности о возможных последствиях для жертвы

12.4. Преступления против человечности и вооруженный конфликт

12.1 Состав преступления против человечности — общие понятия

Под преступлениями против человечности понимаются особенно тяжкие преступные деяния, являющиеся частью широкомасштабного или (и) систематического нападения на любое гражданское население, и, как правило, совершающиеся с той или иной формой участия государства или организации.

В соответствии со Статутом Международного Уголовного суда (статья 7) «для целей настоящего Статута «преступление против человечности» означает любое из следующих деяний, когда они совершаются в рамках широкомасштабного или систематического нападения на любых гражданских лиц, со знание нападения». Далее перечисляются конкретные деяния, составляющие преступления против человечности.

Развернутую характеристику преступлений против человечности дала Комиссия ООН по военным преступлениям (the United Nations War Crimes Commission) в своем докладе от 28 мая 1948 года:

«Изолированные преступления не охватываются понятием преступлений против человечности. Как правило, методичная массовая акция, в особенности, если она отличалась жестокостью, была необходима для того, чтобы трансформировать обычное преступление, наказуемое по внутригосударственному праву, в преступление против человечности, которое, таким образом, стало затрагивать также и интересы международного права. Только преступления, которые подвергли международное сообщество опасности или глубоко потрясли совесть человечества тем, что характеризовались широким размахом и жестокостью или большим количеством преступных актов, или тем, что при совершении преступных актов в различное время и в различных местах применялись схожие способы действий, оправдывали вмешательство других государств, кроме того, на чьей территории эти преступления совершены или чьи граждане стали их жертвами»[1]

В «Элементах преступлений» (введение к статье 7) Международного уголовного суда отмечается, что «преступления против человечности входят в число самых серьезных преступлений, вызывающих обеспокоенность международного сообщества в целом, обуславливают и влекут за собой индивидуальную уголовную ответственность и предполагают совершение деяния, которое является недопустимым в соответствии с общепризнанными нормами международного права, признаваемыми основными правовыми системами мира».

В одном из своих решения Международный трибунал по бывшей Югославии указал, что  нападения, составляющие преступления против человечности, имеют такую степень тяжести, что объектом преступления становятся не только индивиды и их группы, но и сама концепция гуманизма как таковая[2].

Антонио Кассезе отмечает, что хотя в общем международном праве дефиниция преступлений против человечности меняется, ее ядро образуют следующие характеристики:

  1. Это особенно одиозные преступления, составляющие серьезное посягательство на человеческое достоинство либо серьезное оскорбление или деградацию одного или нескольких человеческих существ.
  2. Это не изолированные или спорадические события, но являются существенной частью либо правительственной политики, либо широкомасштабной или систематической практики допускаемых злодеяний, которой потворствует или которую допускает (acquiesced, с которой «молча соглашается») правительство или фактическая власть. Из этого следует, что конкретное преступление должно быть одним из многих повторяющихся подобных преступлений или быть частью череды таких преступлений (широко распространенной практики), либо быть реализацией политики или плана, составленного или вдохновленного государственной властью или руководящими сотрудниками de facto подобной государству организации, или организованной политической группы (систематическая практика).
  3. Они запрещены и, следовательно, могут быть наказаны независимо от того, совершены ли они во время войны или в мирное время. <...>
  4. Жертвами преступлений могут быть гражданские лица или, в случае преступлений, совершенных во время вооруженного конфликта, лица которые не принимают (или больше не принимают) участие в военных действиях, а также, в обычном международном праве (но не согласно Уставам МТБЮ, МТР и МУС), вражеские комбатанты[3].

Женель Метро (Guenael Mettraux), автор одного из первых опытов фундаментального  обобщения практики Международных трибуналов ООН по рассматриваемому классу преступлений, приходит к выводу, что

«в обычном международном праве преступления против человечности определены как особенно серьезное нарушение, направленное против жизни, человеческого достоинства или, при некоторых обстоятельствах, собственности человека, сознательно совершенное как часть широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население. Начальное преступление (например, изнасилование или убийство) выдвигает на первый план преступную природу нарушений и фундаментальный характер защищаемых интересов. Одновременно общие элементы – »широкомасштабное или систематическое нападение на любое гражданское население» – подчеркивают и масштаб акта, и международный характер преступления»[4].

Тогда как раздел международного уголовного права, касающийся военных преступлений,  имеет своим главным источником гуманитарное право, раздел, посвященный преступлениям против человечности, большей частью основан на принципах и нормах международного права прав человека. В то же время в нем активно используются инструменты и понятия, выработанные МГП, такие, например, как «гражданское население».

Состав любого преступления против человечности, как и военного преступления, также предполагает, как минимум,  три обязательных элемента: объективный, субъективный и контекстуальный.

Под объективным элементом понимается противоправное поведение субъекта преступления и последствия этого поведения. Под контекстуальным элементом понимается, что деяние имело место в контексте широкомасштабного или (и) систематического нападения на любое гражданское населения и было частью такого нападения. Под субъективным элементом подразумевается, во-первых, форма вины (обычно в виде намерения или безрассудства) и, во-вторых, знание исполнителем о наличии широкомасштабного или (и) систематического нападения на гражданское население и осознание им по крайней мере вероятности того, что его действия являются частью такого нападения.

Таким образом, отличие преступления против человечности от любого другого, в том числе и военного преступления, состоит в следующем:

  1. Преступление против человечности является частью широкомасштабного или/и систематического нападения на любое гражданское население. Изолированные деяния, хотя и представляющие собой отдельные нападения на представителей гражданского населения, но не являющиеся частью широкомасштабного или/и систематического нападения и не образующие в своей совокупности устойчивой линии поведения в виде широкомасштабного или/и систематического нападения, не могут квалифицироваться как преступления против человечности.
  1. Связь преступления против человечности с существованием какого-либо вооруженного конфликта не обязательна. В качестве преступления против человечности могут быть квалифицированы как деяния, совершаемые в ходе вооруженного конфликта и имеющие с ним связь, так и деяния, совершаемые в мирное время  и не связанные с каким бы то ни было конфликтом.

 

Определение элементов преступлений против человечности стало предметом масштабных дебатов и скрупулезного анализа судей Международного трибунала по бывшей Югославии. При этом некоторые выводы Судебных камер были отвергнуты или уточнены в ходе апелляционных слушаний. Тем не менее можно констатировать, что к середине 1999 г. по этому вопросу были вынесены решения, которые затем неизменно использовались в качестве руководящих судебных прецедентов. В 2001-2003 гг. Международный Трибунал по Руанде (в рамках своей предметной юрисдикции), прямо ссылаясь на решения апелляционной камеры МТБЮ, присоединился к базовым выводам относительно дефиниции преступления против человечности в обычном международном праве. Таким образом, к этому времени окончательно сложился единый, внутренне не противоречивый корпус прецедентного права Специальных трибуналов ООН, в котором общие элементы составов преступления против человечности были определены. Дальнейшие развитие судебной практики шло по пути дополнительного судебного толкования в связи с вопросами, возникавшими в ходе слушания тех или иных конкретных дел. 

Прецедентное право Специальных трибуналов ООН выделяет ряд общих базовых элементов, свойственных любому преступлению против человечности:

  1. Должно быть совершено нападение.
  2. Действия преступника должны быть частью этого нападения.
  3. Нападение должно быть направлено против любого гражданского населения.
  4. Нападение должно быть широко распространенным или/и систематическим.
  5. Преступник должен быть осведомлен: а) о более широком контексте, в который вписываются его действия, и b) о том, что его действия являются частью нападения[5].
  6. Преступный акт должен быть по своей природе бесчеловечным актом, имеющим тяжелые последствия для жертвы, например, вызывающим большое страдание или серьезные телесные повреждения или повреждение умственного или физического здоровья[6].

Эти элементы в свою очередь могут быть разбиты на ряд подэлементов, свойственных объективной, субъективной и контекстуальной стороне преступления против человечности. Прецедентное право специальных трибуналов ООН содержит подробную характеристику этих подэлементов и судебные толкования наиболее важных терминов и понятий.

 

12.2. Объективный и контекстуальный элементы преступления против человечности

Как будет понятно из нижеизложенного, в дефиниции преступления против человечности объективный и конекстуальный элементы связаны теснейшим образом. Поэтом мы рассмотрим их в одном разделе.

 

12.2.1. Преступное деяние

Деяния, составляющие объективную сторону тех или иных конкретных видов преступлений против человечности, подробно рассмотрены нами в следующей главе.

Не имеет значения, были ли действия преступника направлены против населения, являющегося объектом основных нападений, или исключительно против его конкретных жертв. Лишь само нападение, а не индивидуальные действия конкретного обвиняемого, должно быть «широко распространенным или систематическим». Поэтому единичный преступный акт становится преступлением против человечности лишь в том случае, если он совершается в соответствующем контексте. Преступление, совершенное против одной жертвы или против ограниченного числа жертв, может квалифицироваться как преступление против человечности, если действия преступника являлись частью широкомасштабных или/и систематических нападений на любое гражданское население[7]. Для разъяснения данного положения МТБЮ, опираясь на прецедентное право, сформировавшееся после Второй мировой войны, приводит следующий пример. Единичный донос властям нацистской Германии на соседа-еврея, тем не менее, должен быть расценен как преступление против человечности, так как он был совершен на фоне широко распространенного преследования евреев[8]. Следовательно, объективный элемент преступления против человечности тесно связан с контекстуальными обстоятельствами (контекстуальным элементом).

Таким образом, основное условие, которое превращает криминальный акт, совершаемый конкретным лицом, в преступление против человечности – связь этого преступного акта с нападением. При этом действия конкретного лица, чтобы стать «частью нападения», не должны переставлять собой ряд преступных актов: достаточно и единственного акта. Также нет необходимости, чтобы этот преступный акт влек за собой множество жертв[9]. Убийство или пытка одним преступником одной жертвы может быть признана преступлением против человечности при условии, что это преступление было частью «нападения».

 

12.2.2. Термин «нападение»

Действия обвиняемого должны совершаться в контексте нападения, направленного против любого гражданского населения[10].

Термины «нападение» и «вооруженный конфликт» означают разные, независимые понятия, хотя нападение на гражданское население и может быть частью вооруженного конфликта[11].

Термин «нападение» в контексте преступлений против человечности может быть определен как линия поведения, включающая совершение насильственных действий. Поэтому понятие «нападение» не означает только военные нападения. Им охватываются не только средства и методы ведения войны, но также и любые ситуации жестокого обращения (например, убийства, пытки, изнасилования, высылка и т.п.) с гражданским населением, лицами, не принимающими непосредственного участия в военных действиях, в том числе с лицами, находящимися в местах содержания под стражей. Характер этих насильственных действий (их интенсивность, сила тяжести, природа) в процессе осуществления нападения может меняться[12].

Женель Метро делает важные замечания относительно сходства и различия понятия «нападение» в правовых режимах военного преступления и преступления против человечности:

«Понятие нападения базируется в обоих режимах на одинаковой исходной посылке: война должна идти между вооруженными силами или вооруженными группами, а гражданское население не может быть законной целью. Однако нападение на гражданское население в соответствии с нормами права, определяющими преступления против человечности, не обязательно подразумевает нарушение законов войны, особенно если преступление совершается в мирное время. Обратное тоже верно. Военная операция не обязательно «нападение на гражданское население» только в силу того, что нарушения законов войны совершаются или потому, что она приводит к жертвам среди гражданского населения, даже тяжелым. Однако в случае, когда может быть показано, что военная операция нацелена или направлена против гражданского населения, возникает предпосылка для установления факта совершения преступления против человечности. В этом отношении законы войны становятся надежным юридическим критерием, чтобы определить природу военного мероприятия, которое привело к нападению или сопровождалось нападением на гражданское население. Таким образом, в случае, когда преступления против человечности совершены в ходе военных действий, законы войны устанавливают структуру целей нападения и помогают определить обстоятельства, при которых нападение, как может считаться, было направлено против гражданского населения»[13].

Анализируя прецедентное право МТБЮ Женель Метро также приходит к справедливому выводу, что даже если в ходе военной операции были нарушены один или оба основополагающих принципа международного гуманитарного права (различия и пропорциональности), это еще не обязательно означает, что было совершено преступление против человечности. Прежде чем сделать такой вывод, суд должен убедиться, что нападение было направлено прежде всего против гражданского населения, а не было просто последствием «чрезмерно фанатичного» использования военной силы. В то же время это не означает, что параллельно с  «нападением на гражданское население» не проводилась военная операция, которая могла бы преследовать какие-либо другие, возможно, законные цели. Точно так же тот факт, что вооруженные силы преследовали одну законную цель, еще не гарантирует того, что они одновременно не пытались достичь и некоторых других целей, которые не могут быть признаны законными, как, например, этническая чистка данной территории[14].

Поэтому гражданское население, хотя и не должно быть единственной целью нападения, должно быть его первичной целью[15] (или одной из его первичных целей), а не просто случайной непредвиденной жертвой. Это, однако, не означает, что субъективная сторона преступления против человечности ограничена исключительно прямым намерением. Преступления против человечности, как мы покажем ниже, могут совершаться и по безрассудству, когда обвиняемый своими действиями осознанно принимает на себя высокий риск гибели гражданского населения, и даже, в отдельных случаях, (как в преступлении в виде истребления) – по крайней преступной небрежности (см. ниже, раздел).

 

12.2.3. Характер и объект нападений

Требование того, что нападения на гражданское население, образующие преступления против человечности, должны быть широкомасштабными и/или систематическими, прямо не содержалось в Уставе Международного военного трибунала в Нюрнберге. Однако оно прямо вытекает из его приговора[16] и, как указывает Уильям Фендрик, всегда рассматривалось в качестве элемента преступления[17]. Данное требование подтверждено в Докладе Генерального секретаря ООН от 3 мая 1993 г. об учреждении Международного трибунала по бывшей Югославии[18] и в статье 3 Устава международного трибунала по Руанде.

Нападения на гражданское население не обязательно должны быть одновременно и широкомасштабными, и систематическими: деяние может составлять преступление против человечности, если удовлетворено хотя бы одно из этих условий[19]. Альтернативность данных пунктов подчеркнута Комиссией международного права в ее комментариях к Проекту кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г[20]. и подтверждена прецедентным правом Международных трибуналов ООН по Югославии и Руанде. Однако, как отметила Судебная камера МТБЮ в деле Блашкича, «на практике оба этих критерия часто трудно разделить, так как широко распространенное нападение, влекущее большое количество жертв, вообще подразумевает некую форму планирования или организации»[21]. Кажется, лишь в одном случае Судебная камера МТБЮ установила, что нападение было систематическим, но не нашла, что оно было также и широко распространенным[22].

Под термином «широкомасштабное (широко распространенное) нападение» понимается, что нападение имеет крупные масштабы, т.е. направлено против значительного числа жертв. Крупный масштаб может достигаться как совокупным эффектом ряда бесчеловечных действий, так и экстраординарным по своей величине отдельным бесчеловечным актом. Какой-либо объективный количественный порог в международном и национальном прецедентном праве не определен, и суды должны оценивать масштаб нападения на разовом основании.

Термин «систематическое нападение» подразумевает, что насильственные действия имеют организованную природу, а вероятность их случайного возникновения неправдоподобна. Образцом систематических нападений является неслучайное, раз за разом, повторение сходного преступного поведения.

Если нападения соответствуют хотя бы одному из этих требований, то тем самым исключаются изолированные бесчеловечные акты, совершаемые преступником по своей собственной инициативе против отдельных жертв[23].

Практика специальных международных трибуналов предлагает ряд дополнительных критериев, которые помогают установить факт широкомасштабного или систематического нападения. Апелляционная камера МТБЮ в решении по делу Кунараца указала:

«Необходимо сначала идентифицировать население, которое является объектом нападения, и, в свете средств, методов, ресурсов и результатов нападения на население установить, было ли нападение действительно широко распространенным или систематическим. <…> Последствия нападения на определенную группу населения, количество жертв, характер действий, возможное участие чиновников или властей, или любые определяемые типы преступлений могут быть приняты во внимание, чтобы определить, соответствует ли нападение одному из или обоим критериям – »широкомасштабного» или »систематического» нападения»[24].

<…>

 

В деле Елисича Судебная камера того же трибунала отметила:

«Существование признанной политики, направленной против определенного сообщества, учреждение параллельных институтов, предназначенных для реализации этой политики, участие высокого уровня политических или военных чиновников, занятость значительных финансовых, военных или других ресурсов, а также масштаб или повторяемый, неизменный и непрерывный характер насилия, совершенного против определенного гражданского населения, находятся в числе факторов, которые могут продемонстрировать широкомасштабную или систематическую природу нападения»[25].

В деле Акаезу судебная камера МТР определила систематические нападения в качестве «полностью организованных по регулярному образцу на основе общей политики, вовлекающих существенные общественные  или частные ресурсы. Не требуется, чтобы эта политика была принята формально как политика государства».

В деле Галича Судебная камера МТБЮ следующим образом охарактеризовала снайперские и артиллерийские обстрелы сербскими силами гражданского населения осажденного Сараево:

«Преступления были совершены против гражданских лиц широко распространенным способом в течение длительного периода времени войсками SRK [Сараевского корпуса «Romanija»]. <...> манера совершения этих преступлений показывает их поразительное подобие повсюду одному образцу. Все это заставляет Большинство [Судебной камеры] сделать вывод, что преступные акты не были спорадическими действиями неконтролируемых солдат, но были совершены в рамках преднамеренной кампании нападений на гражданских лиц, которые, должно быть, совершались по распоряжению более высоких властей или, по крайней мере, с их одобрения»[26].<...>

 

Женель Метро убедительно показал, что в свете прецедентного права Специальных трибуналов ООН «нападение не должно быть, однако, очень большим по своим масштабам. В деле Тадича, например, рассматриваемая географическая область составляла 20 километров в диаметре, в деле Кунараца это были три относительно маленьких муниципалитета Восточной Боснии, в деле Рутаганда это были две префектуры, в деле Мусема – две коммуны в префектуре Кибуйе»[27].

Объектом нападения, в контексте которого совершается преступление против человечности, является «любое гражданское население». Данный термин был впервые употреблен в статье 6(с) Устава Международного военного трибунала в Нюрнберге. Исходя из термина «любое» защитой от такого нападения пользуются и собственные граждане того государства, которое принимает участие в нападениях на собственное население, и лица без гражданства. Поэтому в процессе доказывания преступления против человечности нет необходимости демонстрировать, что его жертвы связаны с какой-либо из сторон вооруженного конфликта[28], если даже такой конфликт имеет место.

В соответствии с прецедентным правом трибуналов ООН выражение «население» не означает, что все население географической области, в котором имеет место нападение (государство, муниципалитет или другая ограниченная область) должно быть подвергнуто нападению. Однако необходимо показать, что нападения были направлены против достаточно большого числа людей или были фактически нацелены именно против «гражданского населения», а не ограниченного и беспорядочно отобранного числа лиц[29].

Анализируя практику трибуналов, Ж. Метро делает вывод, что термин «население» подразумевает «отдельную группу людей, сформированную или географически или в результате других общих черт. Группа людей, беспорядочно или случайно собранная – такая, как толпа на футбольном матче — не может быть расценена как «население» согласно этому определению»[30]. Однако Питер Бернс (Peter Burns), анализируя преступления против человечности в контексте создания Международного уголовного суда, показывает, что такое определение «населения» может быть слишком узким: «Что, если аудитория футбольного стадиона имела преобладающий этнический компонент, и нападение было нацелено на него? Какое это имеет функциональное значение, если аудитория стадиона имела смешанный этнический состав, и нападение было нацелено на всех, чтобы терроризировать общество или шантажировать правительство? Если бы действие ядерного устройство низкой мощности было направлено на аудиторию стадиона, у которой не было никаких общих черт, кроме любви к футболу, и тысячи были бы убиты, то такое узкое определение «населения» устранило бы судебное преследование за преступление против человечности. Конечно, цели Статьи 7 [Римского Статута] были бы более эффективно достигнуты, если бы термин «население» рассматривался, как означающий тех, кто присутствует, в смысле, что они находятся в конкретном месте и в конкретное время, а именно во время нападения»[31].   

Эти рассуждения не просто абстрактная модель, и могут иметь самое непосредственное отношение к конкретным преступлениям типа терактов — таких, как атаки на здания, взрывы воздушных судов и т.п. Как справедливо отмечает Антонио Кассезе, одним из самых «поразительных» признаков терроризма является «деперсонификация жертвы»: в глазах преступника жертва – просто анонимный инструмент для достижения его политической, религиозной или идеологической цели[32].

Как в соответствии с прецедентным правом трибуналов ООН, так и более ранним  международным и национальным прецедентным правом, преступления против человечности не означают только действия, совершенные против гражданских лиц в строгом смысле этого термина. Они включают также преступления против лиц, ранее участвовавших в боевых действиях, но к моменту преступления прекративших принимать активное участие в конфликте по причине ранения или взятия в плен (в этом случае положение жертвы на момент преступления, а не ее прежний статус должно быть принято во внимание при ее определении как гражданского лица)[33].

При определении гражданского характера населения практика Специальных трибуналов ООН опирается на источники гуманитарного права, т.е. соответствующие положения Женевских Конвенций 1949 г. и Дополнительных Протоколов I  и II от 8 июня 1977 г. В соответствии с этим подходом основополагающими критериями при определении гражданского населения являются следующие:

  • под гражданским населением понимаются лица, не являющиеся членами вооруженных сил или другими легитимными комбатантами;
  • население, которое является объектом нападения, должно быть преимущественно гражданским, однако присутствие в его среде отдельных лиц, не являющихся гражданскими, не изменяет гражданского характера населения в целом[34]. Однако такие лица не должны быть организованы в регулярные и многочисленные подразделения (к таким лицам могут, например, относиться находящиеся в отпуске военные)[35];
  • статус гражданских лиц не теряют люди, которые, в попытке предотвратить преступление против человечности, берутся за оружие для самозащиты или защиты других лиц (в качестве примеров МТБЮ приводит ситуацию, когда человек с оружием в руках защищает от насилия свою семью)[36];
  • в случае сомнения, является какое-либо лицо гражданским, оно должно считаться гражданским лицом[37];
  • сам факт, что комбатант или участник организованного движения сопротивления в момент совершения преступления не был вооружен или не принимал непосредственного участия в боестолкновении, оставаясь членом вооруженных сил или вооруженной группы, не делает его защищенным лицом. Статус защищенного лица он получает лишь в случае, если из-за ранения, болезни, сдачи в плен или другим причинам он явно перестал участвовать в вооруженном конфликте[38].

Как видно из приведенных определений, Международные трибуналы ООН трактуют термин «гражданское население» достаточно широко. Более того, как убедительно показал Антонио Кассезе (исходя из анализа национального и международного прецедентного права), вследствие постепенного исчезновения требования связи между преступлением против человечности и вооруженным конфликтом (подробнее смотри ниже, раздел ) акцент на гражданских лицах, как исключительной категории жертв таких преступлений, теперь значительно ослаблен, если не исчез вообще. Особенно это касается преступлений типа преследования, которые совершаются по дискриминационным основаниям). Кассезе пишет:

«Очевидно, что в мирное время персонал вооруженных сил также может стать объектом преступлений против человечности от рук своих собственных властей. К тому же во время военных действий больше нет никаких причин для исключения служащих, вне зависимости от того, являются ли они hors de combat (ранеными, больными и военнопленными), из числа защищенных от преступлений против человечности (в основном от преследования), совершаемых их собственными властями, союзническими силами или врагом. <...> В настоящее время международные стандарты прав человека также ясно защищают людей против злоупотреблений и преступлений, исходящих от их собственных правительственных властей. Из этого следует, что больше не существует никакой значимой причины для отказа применять понятие преступлений против человечности к порочным и бесчеловечным действиям, совершаемым в крупном масштабе правительствами против человеческого достоинства представителей их собственных вооруженных сил, или военного персонала союзников, либо других невраждебных государств (или даже врага). <...> Следует отметить, что если бы этого расширения понятия преступлений против человечности не произошло, строгая интерпретация категории гражданских лиц привела бы во времена вооруженного конфликта к сомнительному результату. Некоторые категории комбатантов, которые в современных вооруженных столкновениях (особенно во внутренних конфликтах) часто оказываются в сумеречной области, остались бы незащищенными – либо слабо защищенными – против серьезных злодеяний. В качестве примера можно привести членов военизированных сил или полиции, которые иногда или спорадически принимают участие в военных действиях. Они являются лицами, правовой статус которых может быть сомнительным, поскольку может быть не ясным, должны ли они расцениваться как комбатанты или как гражданские лица»[39].

<...>

 

12.2.4. Время и место нападения

Действия конкретного обвиняемого должны быть частью нападений на гражданское население. Однако вовсе не обязательно, чтобы они были совершены в то же время и в том же месте, когда и где совершались основные нападения. Деяние, совершенное до начала или после окончания «основных нападений» на гражданское население или вдали от места, где эти основные нападения совершались, может быть частью этих нападений, если между ними и этими нападениями имеется соответствующая связь. Для квалификации такого деяния как преступления против человечности необходимо достоверно установить, что оно действительно было их частью, исключив тем самым изолированный акт[40].

Женель Метро предположил, что должен существовать некий разумный предел территориальной удаленности от места «основных нападений», после которого преступное деяние, даже каким-либо образом связанное с ними, становится изолированным актом. Ссылаясь на дело «Генеральный прокурор государства Израиль против Энигстера», рассмотренное Окружным судом Колумбии в 1952 г., он заключает, что «убийство боснийского мусульманина хорватскими националистами в Женеве в 1993 г. или убийство еврея местными фашистами в Боливии во время Второй мировой войны не рассматривалось бы как преступление против человечности, потому что акт был бы слишком удален от ядра нападения»[41].

Нападение может быть, но не должно быть частью вооруженного конфликта. Нападение может совершаться как в течение вооруженного конфликта, так до или после вооруженного конфликта[42].

 

12.2.5. Ответственность за «ответные нападения»

При установлении ответственности за нападения на гражданское население не является существенным, что противоположная сторона конфликта совершала подобные же злодеяния. Существование нападения, осуществляемого одной стороной конфликта против гражданских лиц другой стороны конфликта, не оправдывает ответного нападения на гражданских лиц противника. Каждое такое нападение будет одинаково незаконным, и преступления, совершенные как часть этого нападения, если удовлетворены все другие условия, могут составить преступления против человечности.

 

12.2.6. Участие государства или организации

Как уже было сказано, традиционно считалось, что преступления против человечности совершаются при участии государства либо политической организации. Однако форма и степень необходимого участия государства или организации трактуется в уставах судов и трибуналов, прецедентном праве и трудах известных юристов по-разному. Более того, вопрос о том, является ли данное обстоятельство юридическим элементом преступления или только констатацией обычно существующей практики, также составляет предмет дискуссии.

Для того, чтобы понять, какой из имеющихся подходов можно считать соответствующим современному состоянию обычного международного права, обратимся к перечисленным источникам.

Уставы Международных Военных Трибуналов в Нюрнберге и Токио не содержат требований участия государства или организации в совершении преступлений против человечности. Однако эти требования, как обычно утверждается, вытекают из приговоров данных судов. Более того, в течение долгого периода господствовало мнение, что политика, лежащая в основе преступления против человечности, может быть исключительно государственной политикой. Однако в дальнейшем сформировалась доктрина «политики или плана организации». Содержание этого термина мы рассмотрим ниже в связи с категорией возможных субъектов преступления (см. раздел). В данном же разделе мы сосредоточимся на понятии «политики или плана» как таковом, безусловно учитывая, что оно теснейшим образом связано с понятием их субъекта вообще, и понятием субъекта преступления против человечности, в частности.

Уставы международных трибуналов по Югославии и Руанде не содержат требований государственного участия или участия организации. Однако, как будет показано чуть ниже, в своих судебных решениях данные трибуналы учитывали это условие, ориентируясь на прецедентное право, сформировавшееся после Второй мировой войны.

Явно требование участия государства или организации было сформулировано в статье 18 Проекта кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 года:  «Преступление против человечности означает любое из следующих деяний, когда они совершаются систематически или в широких масштабах и инспирируются или направляются правительством или любой организацией или группой <...>».

Разъясняя данное положение, Комиссия международного права ООН указала: «Такое необходимое инспирирование или направление деяния может исходить от правительства или организации или группы. Эта альтернатива призвана исключить такую ситуацию, когда бесчеловечное деяние совершается лицом, действующим по своей инициативе, согласно своему преступному плану, в отсутствии какого-либо поощрения или руководства как со стороны правительства, так и со стороны группы или организации. Единичное преступное поведение такого рода со стороны одного лица не было бы преступлением против человечности. Действуя в одиночку, было бы крайне сложно совершить бесчеловечные деяния, предусмотренные в статье 18. Если же деяние инспирируется или направляется правительством или любой организацией или группой, которая может быть связана с правительством или не связана с ним, то это обуславливает его огромные масштабы и делает его преступлением против человечности, вменяемым в вину частным лицам или представителям государства»[43].

Данный комментарий позволяет прийти к выводу, что Комиссия международного права, возможно, рассматривала такое «инспирирование и  направление» не как самостоятельный юридический элемент преступления, а как индикатор, позволяющий установить, является ли отдельное преступное деяние частью широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население, или представляет собою изолированный эпизод. И, наоборот, из текста комментария следует, что широкие масштабы преступления против человечности с высокой степенью вероятности предполагают их «инспирирование и направление» правительством, организацией или группой, так как совершить их, «действуя в одиночку, было бы крайне сложно». Как мы увидим ниже, практика Специальных международных трибуналов ООН развивалась именно в соответствии с такой линией интерпретации.

Однако в Статуте Международного Уголовного Суда предусматриваются гораздо более строгие требования к участию государства или организации в преступлениях против человечности. В статье 7(2)(а) Части 2 Римского Статута (при составлении которой, как было показано выше, не ставилось задачи кодифицировать существующее обычное право) устанавливается: «»нападение на любых гражданских лиц» означает линию поведения, включающую многократное совершение актов, указанных в пункте 1, против любых гражданских лиц, предпринимаемых в целях проведения политики государства или организации, направленной на совершение такого нападения, или в целях содействия такой политике».

«Элементы преступлений» МУС в пункте 3 Введения к разделу «Преступления против человечности» (ст. 7 Статута) делают эти требования еще более жесткими: «Имеется в виду, что ««политика, направленная на совершение такого нападения», предполагает, что государство или организация активно поощряли такое поведение как нападение на гражданское население или подстрекали к нему».

В примечании к данному пункту сказано: «Политика, при которой гражданское население является объектом нападения, осуществляется в контексте деятельности государства или организации. Такая политика может, в исключительных обстоятельствах, представлять собой преднамеренное бездействие, которое сознательно нацелено на подстрекательство к такому нападению. Вывод о проведении такой политики не может быть сделан лишь на основании отсутствия каких-либо действий со стороны правительства или организации».

Исходя из этого можно заключить, что в целях Римского Статута наличие политики государства или организации, направленной на совершение нападений на гражданское население, является обязательным элементом состава преступления против человечности. Для квалификации деяния как преступления против человечности наличие такой политики должно быть непременно доказано и критерии этого доказывания достаточно строги.

Так как вопрос участия государства или организации не был урегулирован в Уставах специальных международных трибуналов ООН, то при его разрешении судьи исходили из необходимости определить соответствующую норму обычного международного права. Разработка данного вопроса в прецедентном праве МТБЮ и МТР следовала подходу, существенно отличному от подхода конструкторов Римского статута Международного уголовного суда.

Еще в октябре 1995 года Судебная камера I МТБЮ, рассматривавшая обвинительный акт в отношении Драгана Николича, отметила, что для квалификации деяний в качестве преступлений против человечности необходимо установить, что они были хотя бы в какой-то степени организованными и систематическими. В то же время судьи высказались в том смысле, что не обязательно, чтобы преступления против человечности имели какое-либо отношение к политике государства в традиционном ее понимании, отметив лишь, что они не могут быть результатом деятельности изолированных индивидов[44].

Первую обстоятельную экспертизу вопроса участия государства или организации в преступлениях против человечности Судебная камера МТБЮ предприняла в решении по делу Душко Тадича от 7 мая 1997 г. Судьи, ссылаясь на прецедентное право, сформировавшееся после Второй мировой войны, констатировали, что «должна быть некоторая форма  политики, направленной на совершение таких действий» (т.е. нападений на гражданское население)[45]. В то же время судебная камера отметила: «Однако важно, что такая политика не должна быть официально провозглашенной и факт ее существования может быть установлен исходя из способов, которыми совершаются действия. Если такие действия имеют широко распространенный или систематический характер, то это особенно демонстрирует существование политики, направленной на совершение таких действий, вне зависимости формализована она или нет.  Несмотря на некоторые сомнения в требовании существования такой политики, в этом случае имеется ясное свидетельство существования политики»[46].

Другими словами, в соответствии с этим подходом наличие определенной политики (хотя судьи и сомневаются, обязательно ли требуется ее установление) в значительной степени презюмируется уже самим фактом систематических или широкомасштабных нападений на гражданское население.

В деле Купрешкича Судебная камера МТБЮ, также высказав некоторые сомнения в строгой обязательности элемента политики или плана, заявила: «В любом случае кажется, что такая политика не должна быть сформулирована явно, и нет потребности, чтобы она была политикой государства»[47].

В деле Блашкича Судебная камера того же трибунала определила политическую цель или план в качестве одного из элементов «систематического характера» нападения, однако подчеркнула: «Это план, однако, не обязательно должен быть провозглашен явно, или даже выражен ясно и точно. <...> И при этом план не должен обязательно быть задуман на самом высоком уровне государственной машины»[48].

Апелляционная камера МТБЮ, рассматривавшая в июне 2002 г. дело Кунараца и др., пошла еще дальше. Она заявила: «Вопреки позиции апеллянтов, не требуется, чтобы или нападения, или действия обвиняемых были поддержаны любой формой «политики» или «плана». Ни в Уставе, ни в обычном международном праве на момент совершения предполагаемых деяний не было ничего, что требовало бы доказательства существования плана или политики, в соответствии с которой должны совершаться эти преступления. Как было обозначено выше, доказательство того, что нападение было направлено против гражданского населения и того, что оно было широко распространенным или систематическим, составляет юридические элементы преступления. Но чтобы доказать эти элементы, нет необходимости показывать, что они были результатом существования политики или плана. Демонстрация фактического существования политики или плана может быть полезной при установлении того, что нападение было направлено против гражданского населения и что оно было широко распространенным или систематическим (особенно последнего), однако возможно доказать эти обстоятельства и по-другому. Таким образом, хотя факт существования политики или плана, очевидно, может быть важным, это не юридический элемент преступления»[49].

В подтверждение своей позиции судьи Апелляционной камеры, пришедшие к данному выводу единогласно, в примечании сослались на значительное количество источников (Уставы судов и трибуналов, международное и национальное прецедентное право, работы Комиссии по международному праву ООН, Доклады Генерального Секретаря ООН), однако не предприняли их подробного обзора. Они лишь отметили, что некоторые из судебных решений, в которых настаивается на юридической обязательности существования плана или политики, вышли за рамки применимого устава. Другие решения, по мнению судей, просто выдвигали на первый план фактические обстоятельства рассматриваемого дела, а не налагали обязательства установления данного элемента. Наконец, третьи решения, на которые часто ссылались в поддержку требования обязательности существования плана или политики, судьи оценили в качестве не содержащих авторитетного выражения обычного международного права[50].

Следует все же отметить, что отсутствие подробного обоснования столь либерального подхода к данной проблеме оставляет ощущение незавершенности, многоточия. Вообще-то такая краткость аргументации нетипична для практики Международных трибуналов ООН: обычно при установлении и куда менее существенных юридических обстоятельств их судьи проявляют гораздо более скрупулезный подход.

«Особенно интересно, – отмечает в этой связи Вильям Шабас, – очевидное противоречие между взглядом Апелляционной камеры на требования обычного международного права, и текстом Римского Статута, который ad hoc трибуналы иногда цитировали в более ранних решениях как авторитетную кодификацию обычного международного права. Но статья 10 Статута заявляет, что он не должен «истолковываться как каким бы то ни было образом ограничивающий ныне действующие или складывающиеся нормы международного права», и, кажется, теперь судьи ловят его разработчиков на слове. Неутешительно, что Апелляционная камера не обеспечила более развернутого объяснения своего выводов и даже не попыталась объяснить это несоответствие с ясным текстом статьи 7 Римского Статута»[51].

Тем не менее положение, выработанное Апелляционной камерой в деле Кунараца, в дальнейшем неизменно использовалось МТБЮ в качестве руководящего прецедента. Так, например, Апелляционная камера, рассмотрев 29 июля 2004 г. апелляцию защитников Блашкича, сослалась на вышеупомянутое решение и подтвердила, что «план или политика не являются юридическим элементом преступления против человечности, хотя очевидно, что ее наличие может быть важным при доказывании того, что нападение было направлено против гражданского населения и что оно было широкомасштабным или систематическим»[52].

Сходным путем развивалась и практика Международного Трибунала по Руанде. В ряде ранних судебных решений отражена позиция, в соответствии с которой элемент политики или плана должен присутствовать, и наличие такого элемента служит доказательством систематического характера нападения на гражданское население. При этом не требуется, чтобы такая политика была формально принята как государственная[53]. Однако 15 мая 2003 г. Судебная камера МТР в своем решении по делу Семанза высказала иное суждение, прямо сославшись на процитированное выше решение Апелляционной камеры по делу Кунараца: «Термин «систематическое» описывает организованный характер нападения. <…> МТБЮ недавно разъяснил, что существование политики или плана может быть, очевидно, важным и полезным для установления того факта, что нападение было направлено против гражданского населения, и что оно было широко распространенным или систематическим, но что существование такого плана не есть отдельный юридический элемент преступления»[54].

Таким образом, прецедентное право обоих трибуналов последовательно в том, что не считает политику или план государства или организации элементом преступления против человечности, рассматривая их, скорее, в качестве важного индикатора существования широко распространенного или систематического нападения на гражданское население.

Известные комментаторы также высказывают разные, иногда прямо противоположные мнения по данному вопросу. Так, Шериф Бассиони полагает, что элемент плана или политики  государства является частью концепции преступления против человечности по обычному праву[55]. Напротив, Женель Метро считает, что вне Статута МУС, то есть в обычном международном праве, включая практику МТБЮ и МТР, существование политики или плана – просто один из факторов, который суд может принять во внимание, чтобы заключить, что нападение было направлено против гражданского населения, а не против одного или нескольких его представителей, и что нападение было систематическим.

Этот комментатор один из немногих предпринял обстоятельную попытку специального рассмотрения данного вопроса, чьо в некоторой степени восполняет немногословие Апелляционной камеры МТБЮ. Анализ Ж. Метро содержит обзор основных аргументов, обычно приводимых за и против включения требования политики или плана в состав элементов преступления против человечности. Учитывая важность приведенной им аргументации, а также труднодоступность публикации Метро для российского читателя, мы считаем правильным привести ниже краткий конспект изложенных им соображений.

Вначале Ж. Метро обращается к описанию преступлений против человечности, данному в Нюрнбергском приговоре, и, в частности, к следующей фразе, на которую обычно ссылаются сторонники включения «политики или плана» в состав юридических элементов преступления: «Конечно, политика террора была реализована в обширном масштабе и во многих случаях была организованной и систематической. Политика преследований, репрессий и убийств гражданских лиц, из числа тех, кто предположительно был враждебен правительству, проводилась в Германии перед войной 1939 наиболее безжалостно».

Комментатор (и, кажется, вполне обоснованно) указывает, что выражения «политика террора» и «политика преследования, репрессий и убийства гражданских лиц» использовались МВТ, чтобы исключить изолированные преступные акты из «царства» преступлений против человечности и охватить в нескольких словах преступный контекст, в котором совершались действия обвиняемых. Сегодня эта описательная функция выражена термином «нападение». Кроме приведенного фрагмента, в приговоре МВТ нет никаких других упоминаний о политике или плане, никаких требований связи между действиями обвиняемого и планом или политикой.

Частично из-за требования, содержащегося в Нюрнбергском уставе, в соответствии с которым преступления против человечности должны были быть совершены в связи с любым другим преступлением в пределах юрисдикции трибунала (военные преступления и преступления против мира), суд нигде не провел ясной грани между преступлением против человечности и этими другими преступлениями. Однако двое обвиняемых – Юлиус  Штрейхер и Бальдур фон Ширах – были признаны виновными исключительно в преступлениях против человечности. Ни в том ни в другом случае Трибунал не заявил, что существует требование связи преступлений обвиняемого с нацистской или немецкой государственной политикой или планом, хотя на практике, разумеется, такая связь существовала. На план или заговор ведения агрессивной войны (но не совершения преступлений против человечности!) ссылался обвинительный акт, но и эти рассуждения не были приняты во внимание Судом.

Статья II(1)(с) Закона контрольного совета номер 10 также не содержит никакой ссылки на политику или план. Хотя несколько решений Верховного суда Британской зоны и Военного трибунала американской зоны оккупации (особенно часто приводят в качестве примера дело  «Соединенные Штаты против Альтштоллера») действительно содержат требования связи «с преступным нацистским политическим проектом», но большинство такого рода фрагментов, как показывает Ж. Метро, лишь выдвигали на первый план фактический контекст, в которым были совершены инкриминируемые деяния. Кроме того, как считает комментатор, это требование выдвигалось лишь для того, чтобы исключить из области преступлений против человечности «изолированные преступления, совершенные гражданами Германии как частными лицами, или совершенные Рейхом через его должностных чиновников против частного лица». Эти рассуждения совместимы с нынешним требованием, что нападение должно быть направлено против гражданского населения, а не его отдельных представителей.

Далее Метро ссылается на Верховный суд Австралии, который, обращаясь к делу «Соединенные Штаты против Альтштоллера», заключил, что его решение не может рассматриваться как авторитетное изложение обычного международного права, «так как союзнические и немецкие суды, применявшие Закон контрольного совета номер 10, являлись местными судами и руководствовались, прежде всего, местным (внутригосударственным) правом, которое, конечно, включало условия, исходившие от оккупирующих государств».

Затем Метро цитирует решение Голландского специального уголовного суда по делу Альбрехта, которое суммирует юриспруденцию судебных решений, вынесенных в соответствии Законом контрольного совета номер 10 по данному классу преступлений. В этом решении судьи заключили, что преступления против человечности должны определяться в значении, данном Комиссией по военным преступлениям ООН (процитировано нами в начале раздела), которая руководствовалась Нюрнбергским приговором. И здесь определение Суда сосредотачивается на широкомасштабной или систематической природе преступления и его отличии от изолированных действий.

Принцип VI (с) Нюрнбергских принципов также не содержит упоминания об элементе политики.

Впоследствии несколько государств приняли соответствующее законодательство или развили определения преступлений против человечности согласно их внутренней юриспруденции. По крайней мере одно из них – Франция – ввело специальное требование, чтобы деяния были связаны с политикой государства. Однако в законодательстве и практике других стран таких требований не содержится. В любом случае внутригосударственные определения уголовного преступления можно рассматривать при определении международно-правовой нормы только тогда, когда они представляют собой общие принципы права, содержащиеся в главных юридических системах мира. В данном случае государственная практика неоднородна и не может помочь в определении общего принципа.

Затем Женель Метро рассматривает применимые международные договоры, принятые до Римского Статута. Он показывает, что ни Конвенция ООН о неприменимости срока давности к военным преступления и преступлениям против человечности 1968 года, ни Конвенция против апартеида, ни Конвенция о геноциде не содержат ссылки на элемент политики относительно преступлений против человечности.

Переходя к Римскому Статуту, комментатор указывает, что введение в него элемента политики было следствием политического компромисса между двумя лагерями государств. Кроме того, в любом случае Устав МУС не обязательно является выражением обычного права, хотя и может обеспечить определенное свидетельство opinio juris государств на момент принятия. Подробно рассматривая предысторию принятия Статута, в частности, составления разных редакций проекта Кодексов преступлений против мира и безопасности человечества, Ж. Метро показывает, что в интересующем вопросе позиция Комиссии международного права ООН и ее приемников была противоречива.

Наконец, автор статьи обращает особое внимание на то, что ссылки на политику или план отсутствуют не только в соответствующих статьях Уставов МТБЮ и МТР, но и в докладах Генерального Секретаря, которые также являются источниками права данных международных судов.

Женель Метро приходит к выводу, что исторически и фактически преступления против человечности обычно действительно поддерживались определенной формой плана или политики. Однако суть вопроса не в том, является ли политика общей исторической чертой массовых злодеяний, а в том, является ли политика или план элементом определения преступления против человечности. Это определение не может быть пересмотрено в свете фактических ситуаций, которые оно само должно квалифицировать. Напротив, определение должно указывать на те фактические обстоятельства, при которых оно применимо. В итоге автор считает, что, «даже принимая во внимание новый проект Устава МУС, в подавляющем большинстве случаев юриспруденция и законы, рассмотренные выше, проясняют, что нет ничего в обычном международном праве, что налагает дополнительное требование связи деяния с политикой или планом»[56].

Антонио Кассезепридерживается компромиссной точки зрения. В соответствии с ней та или иная форма участия государства или организации – обязательное условие преступления против человечности, однако статья 7 Римского Статута предъявляет в этом отношении более строгие требования, чем установлено в обычном международном праве. В соответствии с ней, по мысли Кассезе, «практика, которую просто допускает или которой потворствует государство или организация, не будет составлять нападение на гражданское население в значении широко распространенной или систематической практики». В связи с этим Кассезе задается риторическим вопросом: «Почему, например, в случае убийства, изнасилования или принудительной беременности нужно требовать, чтобы общая практика составляла политику, преследуемую государством или организацией? Разве не было бы достаточно того, что эта практика принимается, терпится или осуществляется с согласия государства или организации? Ясно, что это требование выходит за пределы того, что требуется согласно обычному международному праву и незаконно ограничивает рассматриваемое понятие. »Элементы преступлений» делают это ограничение еще более явным и более широким»[57].

 

 

12.2.7. Субъект преступления против человечности

Рассмотренное выше положение об участии государства и организации теснейшим образом связано с понятием субъекта преступления против человечности и, шире, с определением тех структур, от лица или при участии которых действует конкретный преступник.

Первой и наиболее традиционной группой субъектов преступлений против человечности являются представители государства, действующие от его имени в официальном качестве. Именно эта категория преступников рассматривалось трибуналами Нюрнберга и Токио. Как уже упоминалось, долгое время господствовало мнение, что политика, лежащая в основе преступления против человечности должна быть политикой государства, как это имело место в нацистской Германии. Шериф Бассиони в связи с этим писал в 1993 году, что преступления против человечности как преступления коллективной природы требуют государственной политики, «так как их совершение требует использования учреждений государства, персонала и ресурсов, чтобы совершить или воздержаться от предотвращения совершения указанных преступлений, описанных в Статье 6 (с) Нюрнбергского Устава»[58]. Однако уже в 1994-1996 годах в Проекте Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества в качестве возможного субъекта появляются «организация или группа», которые могут «инспирировать или направлять» совершение указанной категории преступлений. Данная новация Комиссии международного права ООН, безусловно, базировалась на сформировавшемся к тому времени обычном праве, что в дальнейшем было подробно обосновано в прецедентном праве специальных трибуналов ООН.В связи с определением возможных субъектов преступления против человечности возникают три важных вопроса: (1) в каких случаях субъектами таких преступлений могут быть признаны частные лица, (2) в каких случаях ими могут быть признаны официальные лица, действующие в личном качестве, и (3) в каких случаях ими могут быть признаны лица, действующие как представители не связанных с государством «групп и организаций», и что это за группы и организации.

 

а) Частное лицо как субъект преступления против человечности

Исчерпывающий ответ на первый вопрос дает прецедентное право, сформировавшееся после Второй мировой войны. Оно демонстрирует, что преступления против человечности могут быть совершены людьми в личном качестве, если они действуют «в унисон» с общей государственной политикой и находят в такой политике поддержку своим преступлениям. Как пишет Антонио Кассезе, это ясно показывают многочисленные дела, касающиеся доносов нацистским властям на евреев и политических противников режима со стороны частных лиц, рассмотренные немецким Верховным Судом в британской зоне оккупации[59]. В свою очередь Международный трибунал по Руанде признал виновными в преступлениях против человечности (не говоря уже о геноциде) ряд лиц, не занимавших государственных должностей и действовавших в личном качестве. В их числе Хассан Нгезе (владелец и главный редактор газеты «Кангура»), Джерард Нтакирутимана (врач, практиковавший в адвентистской клинике), Герогес Ругги (бельгийский журналист) и другие.

 

б) Официальное лицо, действующее в личном качестве, как субъект преступления против человечности

Существенный вклад в разрешение второго вопроса внесла Судебная камера МТБЮ при рассмотрении дела Зорана Купрешкича. В частности, она сослалась на дело Веллера (1948-1950 г.г.)[60], которое, к сожалению, было основательно забыто в среде правоведов[61]. Его фактические обстоятельства следующие.

В начале 1940 года в немецком городке Мюнхенгладбах (вблизи Дюссельдорфа) нацисты согнали в один дом несколько еврейских семей. Однажды ночью туда ворвалось три человека, которые, по всей видимости, были пьяны. Одним из них был Веллер, член СС, одетый в гражданское, другой был одет в форму СА, третий был в форме моряка. Эти люди заставили всех 16 жителей дома войти в кухню, где жестоко избили большинство из них кожаным кнутом, причем избиения сопровождались словесными оскорблениями. На следующий день пострадавшие сообщили о происшедшем местному органу еврейского сообщества (Judische Gemeinde), и последний обратился в местное уцправление гестапо. Гестаповцы сообщили избитым евреям, что действия Веллера и других являются изолированным случаем, «который никоим образом не будет одобрен». После этого Веллер был вызван окружным лидером НСДАП, и, предположительно, оштрафован на 20 рейхсмарок (последний факт, на который ссылался обвиняемый, не был вне разумного сомнения подтвержден судом).

После окончания войны Веллер предстал перед местным Окружным судом, который признал его виновным по данному эпизоду и приговорил к заключению сроком на 18 месяцев. Установив, что обвиняемый действовал из расистских побуждений, суд пришел к выводу, что его действия, однако, не составили преступления против человечности. Судьи сочли, что для того, чтобы составить такое преступление, должны быть удовлетворены три требования: первое – существенное посягательство на человеческое достоинство, второе – расистские мотивы преступления, третье – действия совершены от имени государственных властей или полиции. По мнению суда, при наличии двух первых элементов третий отсутствовал. Суд посчитал, что преступление против человечности должно быть «или систематически организовано правительством или совершено с его одобрения». В рассмотренном же случае имело место «случайное преследование людей одним человеком», а не злоупотребления, совершенные «держателем политической власти или, по крайней мере, человеком, действующим под защитой или с одобрения политической власти». Таким образом, необходимой «связи между преступлениями против человечности и государственной властью» недоставало.

На этапе апелляции дело было передано Апелляционным судом в Дюссельдорфе Верховному Суду Британской оккупационной зоны, который отменил предыдущее решение, посчитав, что действия Веллера составляют преступление против человечности, хотя они были совершены «по его собственной инициативе и из расовой ненависти». Согласно Верховному Суду было достаточно, что посягательство на человеческое достоинство было связано с нацистской системой власти и гегемонии. Оно вписывались в политику государственного отношения к евреям, как недочеловекам, не достойным уважения и не имеющим никаких прав. «Действия обвиняемого вписывалось в многочисленные меры преследования, которые тогда затрагивали евреев Германии или могли в любое время их затронуть».  Суд также указал, что наказание в 20 марок, предположительно наложенное в 1940 году, и на котором так настаивал обвиняемый, «служило не правосудию, а только выражало презрение к жертвам».

Ранее Дюссельдорфский апелляционный суд подчеркнул, что связь с национал-социалистской системой власти и гегемонии существовала не только в случае действий, совершенных по приказу или одобренных властями. Такая связь существует и тогда, когда  эти действия могут быть объяснены атмосферой и условиями, созданными власть предержащими. Суд первой инстанции совершил ошибку, придав решающее значение тому факту, что обвиняемый был «осужден», и что даже гестапо отнеслось к совершенному неодобрительно, как к изолированному нарушению. Обвиняемый «в любом случае не был привлечен к уголовной ответственности, соразмерной серьезности его вины… Учитывая серьезность злоупотребления, вред, причиненный жертвам, вызвал последствия, простирающиеся вне отдельных людей и затрагивающие все человечество»[62].

Таким образом, деяния представителя государства, совершенные в личном качестве, и даже формально не одобряемые государственными властями, могут быть признанны  преступлением против человечности в случае, если его поведение вписывается в систематическую линию незаконного поведения, поощряемую государством.

 

в) Представители негосударственных  «групп и организаций», как субъекты преступления против человечности

Подробная экспертиза третьего из поставленных нами вопросов была предпринята Судебной камерой МТБЮ при рассмотрении дела Душко Тадича. Упомянув о подходе Нюрнбергского трибунала, в соответствии с которым требование государственной политики было обязательным, Суд заявил: «Как первый международный трибунал, который рассматривает обвинения в преступлениях против человечности, предположительно совершенных после Второй мировой войны, Международный трибунал не связан доктриной прошлого, но должен применять обычное международное право, существовавшее на момент совершения преступлений. В этом отношении нормы, относящиеся к преступлениям против человечности, развились таким образом, чтобы принять во внимание силы, которые, хотя и не представляют законное правительство, осуществляют фактический контроль или в состоянии свободно перемещаться в пределах определенной территории. Обвинение <...> утверждает, что преступления против человечности могут быть совершены от имени субъектов, осуществляющих де-факто управление определенной территорией, но без международного признания или формального де-юре государственного статуса, или террористической группой или организацией. Защита не бросает вызов этому утверждению, которая соответствует недавним утверждениям относительно преступлений против человечности»[63].

Далее трибунал ссылается на свою, к тому времени еще небогатую практику, подробно анализирует Статью 18 Проекта Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г. и комментарии к ней, а затем указывает: «Таким образом, согласно Комиссии международного права, действия даже не должны быть направлены или инспирированы группой, постоянно контролирующей территорию. Важно иметь в виду, что Проект Кодекса содержит заключительный текст статьи, посвященной преступлениям против человечности, принятой Комиссией международного права, которая была создана в соответствии с Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 174 (II), и члены которой избраны Генеральной Ассамблеей. Важно, что  проект комментариев к системе правил Проекта Кодекса, подготовленной комиссией Международного права в 1991 году, который был передан Правительствам для их комментариев и наблюдений, признает, что негосударственные акторы также являются возможными субъектами преступлений против человечности. В нем заявлено: »важно указать, что статья проекта не относит к числу возможных субъектов преступлений [против человечности]  только должностных лиц или представителей. <...> Статья не исключает возможности, что частные лица, обладающие фактической властью или организованные в преступных бандах или группах, могли бы также совершить вид систематических или массовых нарушений прав человека, охваченных статьей; в этом случае их действия подпадали бы под проект Кодекса»».<...>

 

Кроме того, трибунал сослался на решение Федерального апелляционного суда Второго судебного округа США по делу «Кадич против Караджича» от 18 июня 1996 года, в соответствии с которым «негосударственные акторы» могут быть признаны ответственными за совершение геноцида – «самой вопиющей формы преступления против человечности, так же, как и военного преступления»[64].

С тех пор положения о возможности участия представителей «организаций и групп» в преступлениях против человечности неоднократно подтверждались МТБЮ. Международный трибунал по бывшей Югославии признал виновными в преступлениях против человечности ряд лиц, представлявших непризнанные международным сообществом государствоподобные образования (типа Республики Сербской или сообщество боснийских мусульман).

Важные соображения по поводу социальной природы «организаций и групп», которые могут стоять за преступлениями против человечности, были высказаны Питером Бернсом на Пекинском симпозиуме по Международному уголовному суду. Анализируя текст статьи 7 Римского Статута, проф. Бернс отмечает непрозрачность определения «организация» и задается вопросом: к каким «юридическим лицам» (entities does) относится понятие «политика организации»? 

«Несомненно, – утверждает автор, – оно может включать государственные органы и будет простираться на военизированные элементы государства, организованные группы мятежников в пределах государства или даже неорганизованные группы мятежников, пока есть достаточное ядро, которое формирует политику такой группы. Но, исключая вооруженные силы, что это должны быть за организованные вооруженные группы в пределах государства? Если, например, мафия проводит политику, направленную на терроризирование ключевых элементов сообщества, и в поддержку этой политике взрывает бомбы на железнодорожных станциях и в аэропортах с ясной целью причинить ранения и смерть большим группам гражданского населения, будут ли те, кто участвуют в этих нападениях, виновны в преступлениях против человечности? Могут ли наркотеррористы в Колумбии или «Ангелы ада» в Канаде быть подвергнуты судебному преследованию за такое преступление, если оно отвечает другим соответствующим требованиям? Могут ли азиатские и мексиканские преступные группы находится в пределах этого определения? Могут ли участники газовой атаки в токийском метро 1995 года быть подвергнуты судебному преследованию [по обвинению в преступлениях против человечности] за смерть своих жертв? Ведь эти участники были членами секты «Аум Синрикё», которая открыто ставила своей целью ускорить наступление апокалипсиса.

Ответ на вопрос об этих пограничных случаях, вероятно, должен зависеть от субъективного элемента преступления. <…> Например, «Ангелы ада», первичная цель которых  заключается в получении прибыли от незаконного оборота наркотиков, проституции и вымогательства, обычно не направляют свое насилие на гражданское население. Указанные лица могут быть виновными в убийстве или некоторые других преступлениях, но, вероятно, не в преступлениях против человечности. С другой стороны, те наркотеррористы и мятежники, которые часто обращаются к насилию против гражданского населения, чтобы терроризировать население и вымогать концессии от правительства, по всей вероятности, были бы виновны в преступлении против человечности, если все другие условия были бы соблюдены»[65].

Подводя итог сказанному, мы полагаем, что к настоящему моменту может считаться установленным существование нормы обычного права, в соответствии с которой субъектами преступлений против человечности могут быть (1) представители государства, действующие как в официальном, так и в личном качестве, (2) представители организаций и групп и (3)  частные лица. Представители всех этих категорий могут быть признаны виновными в данном виде преступлений, если их действия вписываются в контекст широкомасштабных и систематических нападений на гражданское население, осуществляемых, инспирируемых или терпимых соответствующими государством, организацией или группой, и если они соответствуют остальным элементам преступления против человечности.

Под организациями или группами, стоящими за преступлениями против человечности, могут пониматься (1) государственные вооруженные силы и иные вооруженные формирования (даже если осуществляемые ими политика или план широкомасштабных или систематических нападений на гражданское население не были официально провозглашены или разработаны в высших эшелонах государственной власти), (2) вооруженные силы и иные вооруженные формирования самопровозглашенных государств или подобных им сообществ, (3) вооруженные формирования повстанцев (мятежников) и, вероятно, (4) иные организованные вооруженные группы, действующие с первичной целью терроризировать гражданское население, если поведение представителей всех этих категорий соответствует остальным элементам преступления против человечности.

 

12.3. Субъективный элемент преступления против человечности

Субъективная сторона преступления против человечности складывается из трех основных элементов: (1) формы вины, требуемой для совершаемого обвиняемым конкретного преступного акта, а также (2) осведомленности обвиняемого о контексте своего преступления и (3) о статусе его жертв.

 

12.3.1. Форма вины

Форма вины конкретного преступления, совершаемого обвиняемым, обычно выражается в преступном намерении или безрассудстве[66]. Однако, как показывает Кассезе, возможны случаи, когда достаточной формой вины является грубая халатность, особенно если она граничит с безрассудством. В качестве примера он ссылается на дело Хинсельманна и других (1947 г.), рассмотренное Апелляционным судом Британской зоны оккупации в соответствии с Законом контрольного совета № 10. В obiter dicta данного решения Суд отклонил мнение защиты, согласно которому небрежность не составляет необходимый субъективный элемент преступления против человечности[67]. Кроме того, Международный трибунал по Руанде признал возможность совершения преступления против человечности в виде истребления по «крайней небрежности» в деле Багилишема[68].

 

12.3.2. Осведомленность о контексте

Нет никакого требования, чтобы преступник имел намерение причинить вред гражданскому населению в целом: достаточно, чтобы он намеревался причинить вред конкретным жертвам своего конкретного преступления[69]. Однако, поскольку преступления против человечности не ограничены единственным преступным актом, совершаемым конкретным обвиняемым, но должны быть частью широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население, установления вины, требуемой для отдельного преступного акта, недостаточно. Субъективная сторона преступления против человечности требует также элемента знания преступником более широкого контекста, в котором он совершает данный преступный акт. Это требование содержится в статье 7 Римского Статута, «Элементах преступлений» МУС и широко поддерживается прецедентным правом Специальных трибуналов ООН.

 

В соответствии с практикой трибуналов по бывшей Югославии и Руанде должно быть установлено, что лицо, совершающее преступление против человечности:

  • в момент совершения преступления было осведомлено о широкомасштабных или/ систематических нападениях на гражданское население,
  • и знало, что его действия являются их частью, или, по крайней мере, предполагало о вероятности того, что они объективно являются частью таких нападений; однако не обязательно, чтобы оно было осведомлено об этих нападениях детально[70].

 

В деле Кайишемы и Рузиндана Судебная камера МТР подчеркнула: «Преступник должен сознательно совершать преступление против человечности в том смысле, что он должен понимать общий контекст своих действий. Часть того, что превращает действия индивида в преступление против человечности, – это включенность этих действий в акт (акты) преступного поведения большего размера, и поэтому конкретный обвиняемый должен знать об этом большем аспекте, чтобы быть в нем виновным. Соответственно требуется фактическое или конструктивное знание о более широком контексте действий, составляющих нападение, а это означает, что обвиняемый должен знать, что его действие (действия) является частью широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население»[71]

Как показывает Женель Метро на основе анализа судебных решений МТБЮ и МТР, знание обвиняемого о нападении и понимание им факта своего участия в этом нападении могут быть установлены через косвенные доказательства, например, через положение обвиняемого в структуре военной или гражданской иерархии, его участие в захвате вражеских деревень, его действия по захвату, задержаниям, изнасилованиям, или убийствам, его присутствие на месте преступления, его членство в группе, вовлеченной в совершение таких преступлений, его высказывания о превосходстве его группы (национальной, этнической, религиозной и т.п.) над вражеской группой, последовательности и предсказуемости его преступных действий. Знание преступника также может быть выведено из общего знания о фактах, основанного на их степени освещения в СМИ, масштаба насильственных действий и общей исторической и политической обстановки, в которой они были совершены. Эти индикаторы знания должны быть оценены Судом комплексно[72].

 

12.3.3. Осведомленность преступника о статусе жертвы

Кроме того, разумеется, требуется еще элемент знания (фактического или конструктивного) обвиняемым того, что его жертвы являются гражданскими лицами.

В деле Кунараца МТБЮ указал, что для квалификации преступления против человечности не нуждается в доказательстве тот факт, что жертвы преступления были выбраны преступником из-за их гражданского статуса. Однако необходимо доказать, что исполнитель преступления, как минимум, должен был знать или предполагать, что его жертвой было гражданское лицо, или чтобы такая осведомленность была неопровержимо презюмируемой. Обвинение должно показать, что обладающий здравомыслием исполнитель не мог не предположить, что его жертвой не являлось лицо из состава вооруженных сил[73].

 

12.3.4. Отсутствие требования дискриминационного намерения

Суды и трибуналы, рассматривавшие после Второй мировой войны дела нацистских преступников, обычно имели дело с преступлениями против человечности, совершенными в рамках нацистской идеологии расового и национального превосходства. Поэтому зачастую дискриминационный мотив рассматривался как обязательный элемент преступления против человечности. Однако последующее развитие международного уголовного права привело к исключению данного требования из числа обязательных элементов большинства таких преступлений.

Ни Проект Кодекса 1996 года, ни Устав МТБЮ, ни Римский Статут не предусматривают дискриминационного намерения в общем определении преступления против человечности. Комиссия международного права отклонила данное требование после специального обсуждения этого вопроса[74]; точно так же поступил и Подготовительный комитет по учреждению Международного Уголовного Суда[75]. Однако в докладе Генерального секретаря ООН от 3 мая 1993 года (пар. 48) и в позициях представителей отдельных государств-членов Совета Безопасности, изложенных ими при обсуждении Устава МТБЮ, указывалось на то, что дискриминационное основание присуще всем преступлениям против человечности. Данный вопрос остро встал перед Международным трибуналом по бывшей Югославии при разрешении дела Тадича, в связи с чем в 1999 году Апелляционная камера провела основательную экспертизу проблемы. Обратившись к анализу широкого круга источников, судьи пришли к выводу, что ни современное международное обычное право, ни Устав трибунала не требуют дискриминационного намерения для всех составов преступлений против человечности. Единственным исключением является преступление против человечности в виде преследования по политическим расовым или религиозным мотивам, как это требуется статьей 5(h) Трибунала. В отношении остальных составов мотив преступника вообще не относится к числу обязательных элементов субъективной стороны.

Апелляционная камера указала, что доклад Генерального секретаря не имеет такого же правового статуса и той же обязательной силы, как Устав трибунала: первый лишь одобрен Советом Безопасности, тогда как второй утвержден. Поэтому в данном случае очевидной коллизии между докладом и Уставом приоритет должен быть отдан последнему. Судьи указали, что в соответствии с общепринятыми правилами интерпретации при толковании Устава нужно всегда полагаться на нормы международного обычного права, если только намерение отступить от него прямо не оговорено в самом Уставе или в другом авторитетном источнике. В связи с этим Апелляционная камера нашла, что в тексте доклада Генерального секретаря нет достаточных признаков того, что, утверждая статью 5 Устава, Совет Безопасности намеревался отклониться от обычного международного права путем включения в составы всех преступлений против человечности элемента дискриминационного намерения. Следовательно, должен быть отдан приоритет буквальному толкованию статьи 5 Устава, текст которой ясен и однозначен, в связи с чем не требует обращения ко «вторичным источникам». Фразу же доклада необходимо рассматривать не как связывающее Трибунал юридическое определение, а как основанную на наблюдении констатацию генеральным Секретарем того факта, что в большинстве случаев преступления против человечности действительно совершаются по дискриминационным основаниям.

Проанализировав затем заявления членов Совета Безопасности, Апелляционная камера постановила, что судьи первой инстанции, рассматривавшие дело Тадича, допустили ошибку, решив, что все преступления против человечности требуют дискриминационного намерения[76]. Это решение затем последовательно использовалось МТБЮ в качестве руководящего прецедента[77].

В гораздо более сложной ситуации в связи с вышеизложенным судебным решением оказался Международный трибунал по Руанде, статья 3 которого прямо ограничивает его предметную юрисдикцию преступлениями против человечности, которые совершаются «по национальным, политическим, этническим, расовым или религиозным мотивам». В своей апелляции по делу Акаезу обвинение, сославшись на решение МТБЮ по делу Тадича, попросило изменить решение судебной камеры в связи с тем, что обычное международное право не требует  дискриминационного намерения для преступления против человечности в виде убийства.

Апелляционная камера МТР не стала изменять решение в этой части, однако полностью согласилась с позицией, высказанной МТБЮ. Суд отметил, что Совет Безопасности ООН предоставил МТР юрисдикцию не по всем преступлениями против человечности, а только по тем, что совершаются по дискриминационным основаниям. Это было сделано в связи с особой ситуацией, сложившейся в Руанде[78]. Статья 3 Устава МТР не требует, чтобы все преступления против человечности совершались по дискриминационным основаниям, а лишь ограничивает юрисдикцию данного конкретного суда. Вне юрисдикции этого трибунала такие преступления продолжают интерпретироваться в соответствии с общепринятым подходом нормами международного обычного права, в соответствии с которыми дискриминационное основание не требуется для преступлений против человечности, за исключением преступления преследования[79].

Таким образом, отсутствие требования дискриминационного намерения для общей дефиниции преступления против человечности является прочной нормой международного обычного права.

 

12.3.5. Несущественность мотива

Согласно прецедентному праву МТБЮ не только дискриминационные, но и любые другие мотивы преступника, как правило, несущественны для квалификации преступления против человечности и не относятся к числу обязательных элементов субъективной стороны этого класса преступлений. Преступление против человечности может быть совершено и по личным мотивам, разумеется, за исключением преступления преследования. Мотив может быть принят во внимание на стадии вынесения приговора при определении смягчающих или отягчающих обстоятельств, но он никак не влияет на саму квалификацию преступления[80].

Более того, апелляционная камера МТБЮ, солидаризируясь с позицией Окружного суда Тель-Авива по делу «генеральный прокурор государства Израиль против Йехезкеля Бен Алиш Энигстера» (4 января 1952 г.), определила, что для совершения преступления против человечности не требуется, чтобы конкретный обвиняемый лично разделял цель, которая достигается нападениями на гражданское население. Также нет никаких обязательных требований, чтобы преступник непременно одобрял контекст, в который вписываются его действия[81].

В практике Международного трибунала по Руанде этот вопрос, prima facie, решается несколько иначе. Согласно судьям, само наличие широкомасштабного или систематического нападения уже исключает из числа преступлений, совершенных в контексте этого нападения, преступные деяния, совершенные по исключительно личным побуждениям[82].

Таким образом, несходные по форме позиции двух трибуналов на практике приводят к одним и тем же выводам относительно индивидуальной ответственности. Прецедентное право МТБЮ говорит, что мотив вообще не важен, если действия совершаются в соответствующем контексте. Практика МТР следует принципу, что сам этот контекст уже делает невозможным совершение преступления по исключительно личному мотиву. Вывод же из двух этих посылок следует один и тот же: если бесчеловечный акт совершен в контексте массового или систематического нападения на гражданское население и связан с этим нападением, то лицо, его совершившее, будет ответственно за совершение преступления против человечности.

 

12.3.6. Отсутствие требования осведомленности о возможных последствиях для жертвы

Не обязательно, чтобы лицо, совершающее преступление против человечности, в точности знало, что случится с жертвами после того, как оно совершит свое деяние. На это указывает национальное и международное прецедентное право.

Поддерживая это положение, Судебная камера МТБЮ в деле Тадича процитировала один из  параграфов решения по делу Финта[83] (Канада, 1994 г.), который назвала поучительным: «Умственный элемент, необходимый для того, чтобы доказать преступление против человечности, состоит в том, что обвиняемый знал или умышленно оставался слеп к фактам и обстоятельствам, которые вводили его или ее действия в границы преступлений против человечности. Однако нет необходимости устанавливать знание обвиняемым того, что его действия не гуманны»[84].

Развивая данный тезис, МТБЮ ссылается на ряд дел, рассмотренных судами в Британской оккупационной зоне Германии, в том числе на решение Верховного Суда (Obersten Gerichthofes) в отношении двух лиц, которые в 1944 г. донесли нацистским властям на критиковавшего Гитлера директора кампании. После доноса директор был отправлен в концлагерь. Суд не признал основанием для оправдания доносчиков тот факт, что они в точности не знали, что случится с директором после их доноса, и того, что с ним будут жестоко обращаться[85].

 

12.4. Преступления против человечности и вооруженный конфликт

Принцип индивидуальной уголовной ответственности распространяется на все преступления против человечности вне зависимости от типа вооруженного конфликта. Более того, можно утверждать, что в настоящий момент дефиниция преступления против человечности вообще не требует связи с существованием какого-либо вооруженного конфликта.

Как мы уже показали выше, Устав Нюрнбергского трибунала, осторожно вводя новый для международного права класс преступлений против человечности, предусмотрел его связь «с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала»[86], т.е. с преступлениями против мира или военными преступлениями. Фактически это означало связь с международным вооруженным конфликтом.

Однако дальнейшее развитие международного права устранило обязательность такой связи.

К настоящему моменту ответственность за преступления против человечности вне связи с международным вооруженным конфликтом прямо закреплена в Уставах Международного трибунала по Руанде, Специального суда для Сьерра-Леоне и Законе об учреждении Чрезвычайных Палат в Судах Камбоджи для рассмотрения преступлений, совершенных в период существования Демократической Кампучии. Напомним, что данные суды рассматривают преступления, совершенные исключительно в контексте внутренних вооруженных конфликтов. Секция 5 Постановления Временной администрации ООН в Восточном Тиморе № 2000/15, наделяя Суд юрисдикцией по преступлениям против человечности, не устанавливает их связь с существованием вооруженного конфликта[87]. Наконец, Статья 5 Международного трибунала по бывшей Югославии – «Преступления против человечности» – специально указывает: «Международный трибунал полномочен осуществлять судебное преследование лиц, ответственных за следующие преступления, когда они совершаются в ходе вооруженного конфликта, будь то международного или внутреннего характера…».

В историческом решении по промежуточной апелляции Тадича от 2 октября 1995 г МТБЮ установил: «К настоящему времени прочное правило обычного международного права состоит в том, что преступления против человечества не требуют связи с международным вооруженным конфликтом. <…> Обычное международное право, возможно, не требует и связи между преступлениями против человечества и любым конфликтом вообще»[88]. Обосновывая данный вывод, Суд обратился к ряду важнейших источников международного права. В частности, судьи указывают: «Связь между преступлениями против человечности и преступлениями против мира или военными преступлениями, требуемая Нюрнбергским уставом, была специфической для юрисдикции Нюрнбергского Трибунала. Хотя требование связи, содержащееся в Нюрнбергском Уставе, было перенесено в резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН 1948 г., подтверждающую Нюрнбергские принципы, нет ни логического, ни правового основания для этого требования, и оно было исключено из последующей государственной практики относительно преступлений против человечности. Особенно важно, что требование связи было устранено из определения преступлений против человечности, содержавшегося в Статье II(1)(c) Закона Контрольного Совета № 10 от 20 декабря 1945 г. Устаревание требования связи засвидетельствовано международными конвенциями о геноциде и апартеиде, которые запрещают определенные типы преступлений против человечности независимо от любой связи с вооруженным конфликтом»[89].<…>

Комиссия международного права ООН в комментарии к Статье 18 Проекта Кодекса 1996 г. также указала, что «определение преступлений против человечности, содержащееся в настоящей статье, в отличие от Устава Нюрнбергского трибунала, не предусматривает того требования, чтобы деяние совершалось во время войны или в связи с преступлениями против мира или военными преступлениями»[90]. Далее Комиссия сослалась на тот же перечень источников, что и Апелляционная камера МТБЮ в упомянутом выше решении по делу Тадича, а также и на само это решение[91]

К этому перечню теперь можно добавить и Международную конвенцию для защиты всех лиц от насильственных исчезновений, которую 20 декабря 2006 г. Генеральная Ассамблея ООН (резолюция A/61/448) приняла и открыла для подписания, ратификации и присоединения, а также предшествующую ей Декларацию о защите всех лиц от насильственных исчезновений, (принята резолюцией 47/133 Генеральной Ассамблеи ООН 18 декабря 1992 года). Оба этих документа признают насильственные исчезновения, если они совершаются широкомасштабно или систематически, преступлениями против человечности, не требуя при этом связи между запрещенными деяниями и каким бы то ни было вооруженным конфликтом.

Следует также еще раз указать, что СССР, разъясняя свое голосование по статье 6 (5) Дополнительного протокола II к Женевским Конвенциям, еще в 1976 г. признал принцип индивидуальной уголовной ответственности лиц, совершивших военные преступления и преступления против человечности в ходе немеждународных вооруженных конфликтов[92](подробно об этом см. выше, раздел).

Учитывая развитие международного права можно утверждать, что к настоящему моменту не требуется вообще никакой связи между преступлением против человечности и каким бы то ни было вооруженным конфликтом, внутренним или международным. Антонио Кассезе в 2003 году указал: «В настоящее время обычное международное право запрещает преступления против человечности, совершены ли они во время войны или мира; то же самое справедливо и в отношении Римского Статута»[93].

Теперь это утверждение поддерживается и национальным прецедентным правом. В деле Адольфо Шилинго, рассмотренном 19 апреля 2005 г. испанской Национальной судебной палатой (Audiencia Nacional), суд признал обвиняемого виновным в преступлениях против человечности в связи с деяниями, совершенными в Аргентине в 1977 г., когда никакого вооруженного конфликта на территории указанного государства не существовало[94]. Это же касается и ряда других дел, рассматриваемых испанскими судами в контексте осуществления универсальной юрисдикции.

 



[1]     History of the United Nations War Crimes Commission and the Development of Laws of War 32-38 (The United Nations War Crimes Commission: London, 1948) («War Crimes Commission»), p. 179. Цитата дана по МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 644.

[2]     О концепции гуманности как объекте преступления против человечности см: МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Эрдемовича от 29 ноября 1996 г., пар. 28.

[3]     Cassese, 2003, p. 64.

[4]     Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl., р. 314.

[5]     МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г., пар. 410.

[6]     МРТ. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 578. Решение судебной камеры по делу Рулаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 66. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 201.

[7]     МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 30. Решение судебной камеры по делу Купрешкича от 14 января 2000 г., пар. 550. Решение судебной камеры по делу Кордича и Черкеза от 26 февраля 2001 г., пар. 178. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г., пар. 431. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 103.

[8]     МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 431.

[9]     МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 649.

[10]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 15 июля 1999 г., пар. 251, 271. Решение судебной камеры по делу Налетича и Мартиновича от 31 марта 2003 г., пар. 234. Решение судебной камеры по делу Кордича и Черкеза от 26 февраля 2001 г., пар. 33. Решение судебной камеры оп делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г., пар. 410. МТР. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 326.

[11]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 15 июля 1999 г., пар. 251. Решение судебной камеры по делу Васильевича от 29 ноября 2002 г., пар. 30.

[12]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 416. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июля 2002 г., пар. 86. Решение судебной камеры по делу Васильевича от 29 ноября 2002 г., пар. 29-30. МТР. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 122.

[13]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl., p. 246.

[14]    Там же, p. 247-248.

[15]    В деле Кунараца Судебная камера МТБЮ определила: «Выражение “направленное против” [гражданского населения] определяет, что в контексте преступления против человечности гражданское население — первичная цель (объект) нападения». (МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца от 22 февраля 2001 г., пар. 421).

[16]    Проект кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г. Комментарий к статье 18, п. 3-4.

[17]    WJ Fenrick. Should Crimes Against Humanity Replace War Crimes? 37 Columbia J. Trans.L. 767   (1999), at p. Л. 767 (1999), p. 777. Цитата дана по: Visent Sautenet. Crimes Against Humanity And The Principles Of Legality: What Could the Potential Offender Expect? // Murdoch University Electronic Journal of Law. Volume 7, Number 1 (March 2000). Com. 21. || http://www.crimesofwar.org/thebook/crimes-against-humanity.html.

[18]    Параграф 48.

[19]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 645-649. Решение судебной камеры по делу Налетича и Мартиновича от 31 марта 2003 г., пар. 26. МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 144. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 26, 123. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 203. Решение судебной камеры Нтакирутимана и Нтакирутимана от 21 февраля 2003 г., пар. 804. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 328. Решение судебной камеры по делу Нийитигека от 16 мая 2003 г., пар. 439.

[20]    Проект кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г.. Комментарий к статье 18, п. 3.

[21]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Блашкича от 3 марта 2000 г.. пар. 206.

[22]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl. р. 260 со ссылкой на: МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца от 22 февраля 2001 г. пар. 578.

[23]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 428-429. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июля 2002 г., пар. 94. Решение судебной камеры по делу Кордича и Черкеза от 26 февраля 2001 г., пар. 179. Решение судебной камеры по делу Блашкича от 3 марта 2000 г. пар. 206. Решение судебной камеры по делу Налетича и Мартиновича от 31 марта 2003 г., пар. 236. МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 580. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 123.

[24]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июля 2002 г., пар. 95.

[25]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 53.

[26]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Галича от 5 декабря 2003 г., пар. 741.

[27]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl., р. 250.

[28]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 619, 635. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 423.

[29]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 644. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 424. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июля 2002 г., пар. 90. Решение судебной камеры по делу Налетича и Мартиновича от 31 марта 2003 г., пар. 235. МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 582. Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 80. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 330.

[30]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl., р. 255.

[31]    Peter Burns. Aspects of Crimes Against Humanity and the Interhational Criminal Court. Примечание  21. || http://www.icclr.law.ubc.ca/Site%20Map/ICC/AspectofCrimesAgainstHumanity….

[32]    Cassese, 2003, p. 125.

[33]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Блашкича от 3 марта 2000 г., пар. 214. МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 582. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 128.

[34]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 638. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 425. Решение апелляционной камеры по делу Блашкича от 29 июля 2004 г., пар. 115.

[35]    МТБЮ Решение апелляционной камеры по делу Блашкича от 29 июля 2004 г., пар. 113.

[36]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 640. Решение судебной камеры по делу Блашкича от 3 марта 2000 г., пар. 213.

[37]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 426.

[38]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Блашкича от 29 июля 2004 г., пар. 114.

[39]    Cassese, 2003, p. 91.

[40]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 100.

[41]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl., р. 251-252.

[42]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 86. Решение судебной камеры по делу Налетича и Мартиновича от 31 марта 2003 г., пар. 233.

[43]    Проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 18. Комментарии, п. 5.

[44]    МТБЮ. Прокурор против Драгана Николича. Решение Судебной камеры I — Обзор обвинительного акта в соответствии с Правилом 61 Правил процедуры и доказывания от 20 октября 1995 г., пар. 26.

[45]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 653.

[46]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 653.

[47]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Купрешкича и др. от 14 января 2000 г., пар. 551.

[48]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Блашкича от 3 марта 2000 г., пар. 204-205.

[49]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 98.

[50]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 98, прим. 114. Ниже приводим текст данного примечания полностью: «There has been some debate in the jurisprudence of this Tribunal as to whether a policy or plan constitutes an element of the definition of crimes against humanity. The practice reviewed by the Appeals Chamber overwhelmingly supports the contention that no such requirement exists under customary international law. See, for instance, Article 6(c) of the Nuremberg Charter; Nuremberg Judgement, Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg, 14 November 1945 — 1 October 1945, in particular, pp 84, 254, 304 (Streicher) and 318-319 (von Schirach); Article II(1)(c) of Control Council Law No 10; In re Ahlbrecht, ILR 16/1949, 396; Ivan Timofeyevich Polyukhovich v The Commonwealth of Australia and Anor, (1991) 172 CLR 501; Case FC 91/026; Attorney-General v Adolph Eichmann, District Court of Jerusalem, Criminal Case No. 40/61; Mugesera et al. v Minister of Citizenship and Immigration, IMM-5946-98, 10 May 2001, Federal Court of Canada, Trial Division; In re Trajkovic, District Court of Gjilan (Kosovo, Federal Republic of Yugoslavia), P Nr 68/2000, 6 March 2001; Moreno v Canada (Minister of Employment and Immigration), Federal Court of Canada, Court of Appeal, 1994g 1 F.C. 298, 14 September 1993; Sivakumar v Canada (Minister of Employment and Immigration), Federal Court of Canada, Court of Appeal, ?1994g 1 F.C. 433, 4 November 1993. See also Report of the Secretary-General Pursuant to Paragraph 2 of Security Council Resolution 808 (1993), S/25704, 3 May 1993, paras 47-48; Yearbook of the International Law Commission (ILC), 1954, vol. II, 150; Report of the ILC on the work of its 43rd session, 29 April – 19 July 1991, Supplement No 10 (UN Doc No A/46/10), 265-266; its 46th session, 2 May – 22 July 1994, Supplement No 10 (UN Doc No A/49/10), 75-76; its 47th session, 2 May – 21 July 1995, 47, 49 and 50; its 48th session, 6 May – 26 July 1996, Supplement No 10 (UN Doc No A/51/10), 93 and 95-96. The Appeals Chamber reached the same conclusion in relation to the crime of genocide (Jelisic Appeal Judgement, para 48). Some of the decisions which suggest that a plan or policy is required in law went, in that respect, clearly beyond the text of the statute to be applied (see e.g., Public Prosecutor v Menten, Supreme Court of the Netherlands, 13 January 1981, reprinted in 75 ILR 331, 362-363). Other references to a plan or policy which have sometimes been used to support this additional requirement in fact merely highlight the factual circumstances of the case at hand, rather than impose an independent constitutive element (see, e.g., Supreme Court of the British Zone, OGH br. Z., vol. I, 19). Finally, another decision, which has often been quoted in support of the plan or policy requirement, has been shown not to constitute an authoritative statement of customary international law (see In re Altstцtter, ILR 14/1947, 278 and 284 and comment thereupon in Ivan Timofeyevich Polyukhovich v The Commonwealth of Australia and Anor, (1991) 172 CLR 501, pp. 586-587)».

[51]    Schabas, 2006, p. 193.

[52]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Блашкича от 29 июля 2004 г., пар. 120.

[53]    См, например: МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 580. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 69. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 123-124, 581.

[54]    МТР. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 329.

[55]    Bassiouni, 2005, p. 151-152. Bassiouni, 1999, p. 243-281. Примечание дано по изданию: Schabas, 2006, pp. 193-194, 629.

[56]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl., р. 270-281.

[57]    Cassese, 2003, p. 93.

[58]    Bassiouni, 1992, p. 248-249. Цитата дана по: МТБЮ. Решение судебной камеры  по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 654, прим. 163.

[59]    Cassese, 2003, p. 83 со ссылкой на: The judgments in B., decision of 25 May 1948 (at 6-10), in P., decision of 20 May 1948 (at 11-18), in V., decision of 22 June 1948 (at 20-5), in R., decision of 27 July 1948 (at 46-9), in K., decision of 27 July 1948 (at 49-52), in M., decision of 28 September 1948 (at 91-5), in H., decision of 20 April 1949 (at 385-91), in P., decision of 10 May 1949 (at 17-19), in Ehel. M., decision of 24 May 1949 (at 67-9), in A., decision of 6 September 1949 (at 144-7), in S., decision of 15 May 1950 (at 56-7).

[60]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Купрешкича и др. от 14 января 2000 г. пар. 555. прим. 815 со ссылкой на следующие судебные решения: Weller, the decision of the Landgericht of Mцnchengladbach of 16 June 1948 (unpublished), the decision of the Oberlandesgericht of Dusseldorf of 21 Oct. 1948 (unpublished) and the decision of the German Supreme Court in the British occupied zone, of 21 Dec. 1948 (in Entscheidungen, ibid., vol.1, pp. 203-208), the decision of the Schwurgericht of Mцnchengladbach of 20 April 1949 (unpublished), that of the German Supreme Court in the British occupied zone, of 10 Oct. 1949 (unpublished) and the decision of the Schwurgericht of Munchengladbach of 21 June 1950 (unpublished). The aforementioned decisions are on the Tribunal’s files (they have been kindly provided to the Tribunal by the Nordrhein Westfдlisches Hauptstaatsarchiv).

[61]    Cassese, 2003, p. 83.

[62]    Описание дела и цитаты даны по: Cassese, 2003, p. 83-85.

[63]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 654.

[64]    Там же, пар. 655, прим. 168 со ссылкой на Kadic v. Karadzic, 70 F.3d 232 (2nd Cir. 1995), cert. denied, 64 U.S.L.W. 3832 (18 Jun. 1996).

[65]    Peter Burns. Aspects of Crimes Against Humanity and the International Criminal Court. || http://www.icclr.law.ubc.ca/Site%20Map/ICC/AspectofCrimesAgainstHumanity….

[66]    Cassese, 2003, p. 81-82.

[67]    Там же, p. 147-175 со ссылкой на Hinselmann and others, UK, Court of Appeal, Control Commission in the British Zone of Control, acting under Control Council Law no. 10, judgment of 24 March 1947, in Germany British Zone of Control, Control Commission Courts, Court of Appeal Reports, Criminal cases 1947, published by order of the Supreme Court, Rathaus, Herford (Bielefeld: Erich Vogel, 1947), 2nd edn, 52-60… 82, 174.

[68]    МТР. Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 88-90.

[69]    Подробное обсуждение этого вопроса см.: Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl 237, р. 253-254.

[70]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 15 июля 1999 г., пар. 248. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г.,  пар. 434. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 102. МТР. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 133-134.

[71]    МТР. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 133-134.

[72]    Guenael Mettraux. Crimes Against Humanity in the Jurisprudence of the International Criminal Tribunals for the Former Yugoslavia and for Rwanda (2002). 43 Harv. L. Jnl 237, р. 262 со ссылкой на следующие судебные решения: МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 657. Решение судебной камеры по делу Блашкича от от 3 марта 2000 г., пар. 259., МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 133-134.

[73]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Кунараца и др. от 22 февраля 2001 г., пар. 435.

[74]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 15 июля 1999 г., пар. 291 со ссылкой на: ILC, 1996 Draft Code of Offences Against the Peace and Security of Mankind, Report of the International Law Commission on the work of its 48th session May 6-July 26, 1996, UNGAOR 51st sess., supp. no. 10 (A/51/10), p. 93-94.

[75]    Там же, со ссылкой на: Summary of the Proceedings of the Preparatory Committee During the Period March 25-April 12, 1996, U.N. Doc. A/AC.249/1 (May 7, 1996), p. 16-17.

[76]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 15 июля 1999 г., пар. 281-305.

[77]    См., например: МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Блашкича от 3 марта 2000 г., пар. 244, 260. Решение судебной камеры по делу Кордича и Черкеза от 26 февраля 2001 г., пар. 186. Решение судебной камеры по делу Тодоровича от 31 июля 2001 г., пар. 113.

[78]    МТР. Решение апелляционной камеры по делу Акаезу от 1 июня 2001 г., пар. 447-469.

[79]    Там же, пар. 466.

[80]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 15 июля 1999 г., пар. 248-280.  Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 103.

[81]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Кунараца и др. от 12 июня 2002 г., пар. 103. Решение судебной камеры по делу Кордича и Черкеза от 26 февраля 2001 г., пар. 185.

[82]    МТР. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 122-123.

[83]    R. v. Finta. Canada. Supreme Court. Decision of 24 March 1994 [1994] 1 R.C.S., 701.

[84]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 657.

[85]    Там же, со ссылкой на Vol. I Entscheidungen des Obersten Gerichtshofes Fur Die Britische Zone in Strafsachen, case 16, paras. 60-62.

[86]    Ст. 6(с).

[87]    UNTAET Regulation No2000 / 15. || http://www.un.org/peace/etimor/untaetR/Reg0015E.pdf.

[88]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 2 октября 1995 г., пар. 141.

[89]    МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Тадича от 2 октября 1995 г., пар. 140-142.

[90]    Проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 18, комментарий, п. 6.

[91]    Там же.

[92]    СССР. Заявление на дипломатической конференции (Акты Дипломатической конференции, т. IX CDDH/I/SR.64, 7 июня 1976 г., с. 333-334, пар. 85).

[93]    Cassese, 2003, p. 74.

[94]    19 abr 05. Sentencia por crímenes contra la humanidad en el caso Adolfo Scilingo. Sentencia num. 16/2005 IIB /a2.1.