14. Геноцид


14.1. Дефиниция преступления геноцида

14.2. Состав преступления геноцида — общие понятия

14.3. Субъективный элемент преступления геноцида

14.3.1. Специальное намерение (dolus specialis) на совершение геноцида

14.3.2. Намерение на уничтожение группы «полностью или частично»

14.4. Определение защищенных групп

14.5. Контекстуальный элемент

14.6. Объективный элемент — наказуемые деяния

14.7. Наказуемые виду участия в геноциде

 

14.1. Дефиниция преступления геноцида

Как было показано выше (см. раздел ), дефиниция преступления геноцида развилась из подкатегории преступления против человечности. Однако, как убедительно разъясняет Антонио Кассезе, к настоящему моменту, несмотря на ряд общих черт, геноцид является отдельным классом международных преступлений, со своим особым составом, выраженным прежде всего в его уникальной субъективной стороне[1].

В то же время подход к «преступлению преступлений» в обыденном сознании и политическом словоупотреблении зачастую игнорирует эти уникальные черты. Вильям Шабас в одной из своих статей справедливо отметил, что историческое смешивание понятий геноцида и преступлений против человечности может быть понято как попытка заклеймить те или иные виды отвратительного поведения вне зависимости от юридических доктрин. «Часто трудно, – пишет он, – противиться искушению квалифицировать злодеяния словом «геноцид», обладающим такими ужасными коннотациями. <...> Как в легендарном прокрустовом ложе, определение геноцида находилось в непрерывном процессе интерпретации в надежде, что оно может соответствовать ситуациям, для которых никогда не разрабатывалось». И не всегда с моральной точки зрения просто оспаривать такой подход, настаивая на том, что определенные действия, потрясающие своей бесчеловечностью, все же не являются с правовой точки зрения геноцидом[2].

<...>

Действительно, обвинения в геноциде сыплются на страницах газет и популярных изданий, как из рога изобилия. И это касается не только высказываний жертв, представителей сторон вооруженных конфликтов или противников диктатур, когда наличие геноцида можно было бы предполагать по крайней мере теоретически. В России, например, редкая политическая группа не обвиняла своих противников из лагеря партии власти в геноциде, подразумевая под таковым любое злодейство. Как-то, на страницах одного из периодических изданий автору довелось даже столкнуться с термином «жилищно-коммунальный геноцид», применительно к несправедливой по отношению к малоимущим слоям населения реформе жилищно-коммунального хозяйства. Впрочем, и представители российских властей не брезговали жонглированием данным понятием, в том числе и в связи с событиями в Чечне, не говоря уже о событиях российско-грузинского вооруженного конфликта августа 2008 г. В результате термин, означающий конкретное международное преступление, оказался к настоящему моменту «затасканным» в обыденном сознании и близок к банальному ругательству.

Для многих парадоксально прозвучали бы два следующих утверждения: во-первых, не каждый случай массового уничтожения людей равняется геноциду, во-вторых, не каждый акт даже незначительного по числу жертв и локального насилия исключает существование геноцида. Между тем это так: геноцид и массовое убийство вовсе не одно и то же; элемент массового убийства не является обязательным квалифицирующим признаком геноцида, хотя и является важнейшим из индикаторов, сигнализирующих о его возможном совершении.

Одна из целей, которую мы ставили при написании данной главы, заключается в том, чтобы очистить данный термин от вульгарного налета политической риторики и рассмотреть его в строгом соответствии с юридическим значением, которое придается преступлению геноцида в современном международном уголовном праве.

Источником запрещения преступления геноцида является Конвенция «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него», утвержденная Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 г. (вступила в силу 12 января 1961 г.), основные положения которой стали теперь нормами обычного международного права. В своем Консультативном заключении Международный Суд ООН определил, что «принципы, лежащие в основе Конвенции, являются принципами, которые признаны цивилизованными странами как связывающие государства даже без любого обычного обязательства»[3]. Генеральный секретарь ООН также высказал суждение об обычно-правовом статусе принципов материального права, установленных этой конвенцией, которое было затем подтверждено Советом Безопасности[4] и решениями Международных трибуналов по Югославии[5] и Руанде[6]. Более того, данные нормы сегодня относятся к категории безапелляционных норм jus cogens[7], которые не могут быть отменены ни международным договором, ни, тем более, национальным законодательством[8].

Одновременно Конвенция о геноциде является и главным источником для определения состава данного преступления. Она дает его четкое определение в плане необходимого намерения и запрещенных деяний. Поэтому с некоторыми техническими корректировками ее определения были внесены в Уставы специальных трибуналов ООН по Югославии (ст. 4), Руанде (ст. 3) и в Римский Статут Международного Уголовного Суда (ст. 6, 25).

Статья II Конвенции устанавливает:

«под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую:

а) убийство членов такой группы;

b) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

с) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее;

d) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

e) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую».

Статья III перечисляет «наказуемые деяния» или формы участия в преступлении геноцида:

«а) геноцид;

b) заговор с целью совершения геноцида;

с) прямое и публичное подстрекательство к совершению геноцида;

d) покушение на совершение геноцида;

е) соучастие в геноциде».

 

Статья I Конвенции определяет, что геноцид является преступлением независимо от того, совершается ли он в мирное или военное время, статья VI устанавливает недопустимость ссылки на положение обвиняемых, «являются ли они ответственными по конституции правителями, должностными или частными лицами», а статья VI указывает, что «лица, обвиняемые в совершении геноцида или других перечисленных в статье III деяниях, должны быть судимы компетентным судом того государства, на территории которого было совершено это деяние, или таким международным уголовным судом, который может иметь юрисдикцию в отношении сторон настоящей Конвенции, признавших юрисдикцию такого суда».

Комиссия международного права ООН отметила, что совершение преступления геноцида не требует достижения конечного результата уничтожения группы: достаточно совершения любого из перечисленных в статье II деяний с явным намерением достижения полного или частичного уничтожения защищаемой группы как таковой[9].

Практически все обвиняемые, дела которых рассмотрел Международный трибунал по Руанде, были признанны Судом виновными в тех или иных формах участия в геноциде (Акаезу, Багилишема, Бараягвиза, Камбанда, Кайишема, Мусема, Нахимана, Нгезе, Нийиетеджека, братья Нтакирутимана, Ругги, Рутаганда, Рузиндана, Семанза, Серусаго и другие). Приговоры за участие в геноциде в отношении ряда лиц были вынесены и Международным трибуналом по бывшей Югославии (Крстич, Благоевич). К определению преступления геноцида МТБЮ обращался и в ряде других своих решений. Кроме того, национальные суды также вынесли ряд приговоров по обвинению в геноциде: это дело Эйхмана, рассмотренное в Израиле (1961 г.), а также дело Джорджича (1997-1999 гг.) и дело Соколовича и Куслжича (2000-2001 гг.), рассмотренные в Германии. Таким образом, к настоящему моменту сложился внушительный корпус прецедентного права, касающегося преступления геноцида.

 

 

14.2. Состав преступления геноцида — общие понятия

«Элементы преступлений» МУС применительно к статье 6 Римского Статута выделяют состав преступления для каждого из наказуемых деяний, перечисленных в ст. II Конвенции о геноциде. Для юриспруденции Международного Уголовного Суда можно выделить следующие общие элементы состава преступления  геноцида:

1. Объективный элемент:

а) Преступное поведение (actus reus). Исполнитель совершил одно или несколько действий из числа перечисленных в ст. II Конвенции по предупреждению и наказанию преступления геноцида  в отношении одного или нескольких лиц.

б) Объект преступления. Такое лицо или лица принадлежали к конкретной национальной, этнической, расовой или религиозной группе.

2. Субъективный элемент (mens rea):

Исполнитель имел умысел уничтожить, полностью или частично, эту национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую.

3. Контекстуальные обстоятельства:

Это деяние имело место в контексте явной линии аналогичного поведения, направленного против этой группы, или являлось поведением, которое само по себе могло привести к такому уничтожению.

Прецедентное право специальных трибуналов по Югославии и Руанде выделяет следующие элементы состава преступления геноцида:

1. Объективный элемент, представленный одним или несколькими действиями, перечисленными в ст. II Конвенции по предупреждению и наказанию преступления геноцида (и соответствующими статьями Устава), совершенными в отношении определенной национальной, этнической, расовой или религиозной группы.

2. Субъективный элемент, выраженный в специальном намерении уничтожить, полностью или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую[10].

Как видно из сказанного, прецедентное право трибуналов не выделяет контекстуальных обстоятельств как самостоятельного юридического элемента преступления. Фактически же такой элемент был установлен во всех судебных решениях, где лица были признаны виновными в той или иной форме участия в преступлении геноцида.

Геноцид является преступлением специального намерения, что выделяет его из круга других рассмотренных нами преступлений, за исключением преступления против человечности в виде преследования и преступлений террористического характера (однако конкретные виды специального намерения в них не совпадают).

Намерение совершить одно из перечисленных в статье II запрещенных деяний в сочетании с общим осознанием возможных последствий такого деяния в отношении непосредственной жертвы или жертв применительно к преступлению геноцида не является достаточным[11]. Таким образом, рассмотрение этого преступления правильнее будет начать с субъективного элемента. Однако следует отметить, что в преступлении геноцида элементы состава преступления теснейшим образом переплетены между собой. Так, определение объекта преступления трудно отделимо от субъективной стороны, ибо преступник обычно стигматизирует группу исходя не из академических определений расы, национальности или конфессии, но отталкиваясь от своих представлений и предрассудков. Таким образом, материальный элемент данного преступления необходимо рассматривать в преломлении mens rea субъекта преступления. Также наличие контекстуального элемента, выраженного в практике совершения аналогичных действий, может, при определенных обстоятельствах, служить косвенным доказательством наличия преступного намерения. Поэтому предложенная ниже классификация элементов будет носить некоторым образом условный характер и имеет прежде всего описательное значение.

 

14.3. Субъективный элемент преступления геноцида

14.3.1. Специальное намерение (dolus specialis) на совершение геноцида

Mens rea геноцида, как уже было показано выше, заключается в намерении обвиняемого уничтожить, полностью или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу, как таковую. При этом должно присутствовать как намерение на нападение, направленное против группы, так и намерение обвиняемого осуществлять это нападение или участвовать в нем[12].

Форма вины данного преступления подразумевает, что преступник намеренно добивался осуществления инкриминируемых ему деяний[13]. Таким образом, как и в преступлении преследования, должно быть доказано как намерение на совершение основного преступления (т.е. одного или нескольких непосредственных преступных деяний, перечисленных в статье II Конвенции о геноциде и включающих в себя убийства, причинения серьезных телесных повреждений и т.д.), так и специального намерения на совершение геноцида, т.е. на полное или частичное уничтожение группы как таковой. Преступник не просто должен допускать, что такое уничтожение станет возможным последствием его деяний, но и стремиться к наступлению этих последствий.

Специальное намерение на геноцид включено в категорию «дискриминационного намерения», как оно определятся для преступления против человечности в виде преследования, так как жертва и здесь и там выбирается преступником не из-за ее личных качеств, а по признаку принадлежности к той или иной человеческой группе[14] («деперсонификация жертвы»[15]). Как заявил немецкий Суд земли Дюссельдорф в деле Джорджича, в ходе совершения акта геноцида преступники «не видят жертву как человека, но только в качестве члена преследуемой группы»[16]. Исходя из этого, Международные трибуналы по бывшей Югославии и Руанде вслед за Верховным Судом Израиля (дело Эйхмана) констатируют, что геноцид представляет собой преступление против человечности в пределах значения преследования[17].

Однако, специальное намерение на совершение геноцида – более узкое понятие, чем «дискриминационное намерение». Для преследования не требуется, чтобы преступник непременно намеревался уничтожить группу или ее часть, в то время как для геноцида это является обязательным элементом. Одновременно и круг защищенных групп для преступления геноцида более ограничен, чем для преследования.

Намерение должно заключаться в уничтожении группы «как таковой», т.е. в качестве отдельной, отличной от других общности, а не некоторых людей лишь в силу их принадлежности к конкретной группе. В этом отношении Генеральная Ассамблея ООН в резолюции 96(1) охарактеризовала геноцид как «отказ в признании права на существование целых человеческих групп», в противоположность убийству как «отказу в признании права на жизнь отдельных человеческих существ»[18].

Относительно времени возникновения намерения Трибуналы по Руанде и Югославии высказывают несколько отличающиеся суждения. Судьи МТР определили, что намерение должно возникнуть до совершения преступления. В деле Кайишема и Рузиндана Судебная камера установила, что «определенное намерение – это то, что отличает преступление геноцида от обычного убийства», поэтому «вина должна быть сформирована до совершения направленных на геноцид действий»[19]. В то же время судебная камера МТБЮ в деле Крстича высказалась в том смысле, что намерение на уничтожение группы, даже если оно и не было первоначальной целью операции, может возникнуть в ее ходе[20]. Таким образом, не требуется, «чтобы направленные на геноцид действия были обдуманы за длительный период»[21].

Намерение нужно отличать от мотива. Эти понятия не являются синонимами. Апелляционная камера МТБЮ указала на «неопределенность» мотивов в уголовном праве и выдвинула на первый план «потребность различения специального намерения и мотива. Личный мотив лица, совершающего преступление геноцида, может, например, состоять в получении личного экономического эффекта, политической значимости или некоторой формы власти. Существование личного мотива не устраняет у преступника определенного намерения совершить геноцид»[22]. МТР в ряде своих судебных решений также пришел к выводу, что обвиняемый может быть признан виновным в совершении преступления геноцида, «даже если его личная мотивация выходила за пределы намерения совершить геноцид»[23].

Общепризнанно, что доказывание специального намерения на геноцид в отсутствие признания обвиняемого или ясных документальных свидетельств – самый сложный вопрос, с которым неизбежно сталкивается обвинение при рассмотрении данного преступления. Апелляционная камера МТР при рассмотрении дела Гакумбитси отметила, что «по своему характеру намерение не относится к числу прямых доказательств. Только сам обвиняемый обладает знаниями из первых рук о его собственном психическом состоянии, и маловероятно, что он даст показания о своем личном намерении на совершение геноцида. Таким образом, намерение подразумевается»[24]. Прецедентное право специальных трибуналов ООН последовательно в том, что намерение на осуществления геноцида может быть доказано как при помощи прямых, так и при помощи косвенных улик.

К числу доказательств, свидетельствующих о наличии такого намерения, МТР, в частности, относит последовательный образец поведения обвиняемого, выраженный в его словах и поступках[25]. Другим свидетельством наличия намерения является линия аналогичного поведения, совершаемого в отношении той же самой группы. В последнем случае доказывание mens rea тесно связано с установлением контекстуального элемента преступления, и контекстуальный элемент, таким образом, выступает в качестве допустимого доказательства  субъективной стороны преступления. О допустимости системы поведения в виде доказательства наличия у подозреваемого намерения говорит правило 93 «Правил процедуры и доказывания» МТБЮ. Комментируя применение этого правила в отношении рассматриваемого здесь состава преступления, Президент Трибунала в своем первом докладе Генеральному секретарю ООН указывает: «Эти доказательства могут иметь огромное значение в том случае, когда необходимо будет установить, имеется ли один из основных признаков геноцида, а именно «намерение уничтожить, полностью или частично, какую либо группу». Проще говоря, когда намерение прямо и конкретно не выражено, то одним из способов установления его наличия может быть исследование последовательности поведения группы или подразделений, с тем чтобы установить, можно ли вывести намерение из «системы их поведения»»[26].

При рассмотрении дела Багилешемы судьи Трибунала отметили важность контекста совершения преступления геноцида для доказывания намерения обвиняемого, особенно в случае, когда само намерение не ясно из того, что говорит или делает данное лицо. Тем не менее судьи указали, что использование контекста для установления намерения обвиняемого должно быть сбалансировано с действительным поведением обвиняемого. Судебная камера при рассмотрении данного дела придерживалась мнения, что намерение обвиняемого должно быть в первую очередь установлено на основании его поведения и должно вписываться в контекст общей модели поведения, направленной на осуществление геноцида[27].

МТР в делах Акаезу и Мусема определил, что в отсутствие признания обвиняемого намерение может быть выведено из следующих факторов:

  • общий контекст совершения других наказуемых деяний, систематически направленных против той же самой группы, совершенных либо тем же самым правонарушителем, либо другими;
  • масштаб совершенных злодеяний;
  • общий характер злодеяний, совершенных в регионе или стране;
  • факт преднамеренного и систематического уничтожения жертв из-за их членства в специфической группе, в то время как уничтожение представителей других групп исключается;
  • общая политическая доктрина, ставшая причиной таких действий;
  • повторение действий, направленных на уничтожение и дискриминацию;
  • совершение запрещенных действий или действий, которые, хотя и не находятся в списке запрещенных действий геноцида, но которые, как считают преступники, уничтожают саму основу группы, являющейся объектом геноцида, и совершены как часть единого образца поведения[28].

В деле Кайишема и Рузиндана МТР дополнительно определил следующие критерии «образца целеустремленных действий, направленных на совершение геноцида»:

  • число затронутых членов группы;
  • физическое уничтожение группы или ее собственности;
  • использование уничижительного языка по отношению к членам этой группы;
  • использованное оружие и степень телесных повреждений;
  • методичный способ уничтожения;
  • систематический способ убийства;
  • относительно пропорциональный масштаб фактического или предпринятого уничтожения группы»[29].

 

Сходные индикаторы называет и Международный трибунал по бывшей Югославии[30].

В практике обоих Трибуналов были дела, при рассмотрении которых обвиняемые заявляли о своем несогласии с обвинениями в геноциде или преследовании, мотивируя это тем, что «у них не было энтузиазма убивать», и что их профессиональные, религиозные и политические убеждения, а также дружеские и семейные связи с представителями преследуемой группы свидетельствуют об отсутствии намерения на ее уничтожение. Типичным примером является дело по обвинению в геноциде Алоиза Симба[31]. В своем решении по данному делу судьи сочли возможным допустить, что его мотивация в организации резни нескольких тысяч представителей народности тутси и активном участии в этой резне могла базироваться на неправильно истолкованном чувстве патриотизма или страхе за свою жизнь и безопасность своей семьи[32]. Тем не менее Судьи Трибунала признали, что Симба также разделял намерение на истребление вместе с остальными участниками резни, потому что он лично присутствовал в местах совершения преступления, подвозил огромное количество оружия к месту совершения преступления, знал о преследовании тутси по всей стране, а его положение отставного офицера позволяло ему понять, что последует за его приказом «избавиться от дерьма»[33]. Таким образом, Судьи решили, что даже если Симба, как человек и отличался достаточно толерантными взглядами, то в той конкретной ситуации он действовал с намерением совершить геноцид.

Прецедентное право международных трибуналов по Югославии и Руанде последовательно и в том, что существование плана на совершение геноцида не является юридическим элементом данного преступления. Однако, существование такого плана может быть важным доказательством наличия намерения. В деле Кайишема и Рузиндана судебная камера МТР указала, что «определенный план уничтожения не составляет элемент геноцида, но было бы нелегко совершить геноцид без такого плана или организации. <…> Для преступления геноцида фактически невозможно, чтобы он был совершен без некоторой или косвенной причастности со стороны государства, учитывая значительный масштаб этого преступления»[34]. Суду не нужно доказывать, что обвиняемый имел знание всех деталей направленных на геноцид плана или политики, «но само существование такого плана было бы сильным свидетельством существования определенного намерения, требуемого для преступления геноцида»[35].

Апелляционная камера МТБЮ в деле Елисича также подтвердила, что «существование плана или политики не является юридическим компонентом преступления. Однако в контексте доказывания определенного намерения существование плана или политики могло бы стать важным фактором в большинстве случаев. Свидетельство может быть совместимым с существованием плана или политики или даже может продемонстрировать такое существование, а существование плана или политики может облегчить доказывание преступления»[36]. Более того, Судебная камера при рассмотрении того же дела определила, что «теоретически возможен случай» когда виновным в преступлении геноцида может быть признан один единственный человек, действующий по собственному усмотрению вне плана или политики[37], и Апелляционная камера согласилась с таким решением[38]. Однако Судебная камера отметила, «что практически будет очень трудно обеспечить доказательство направленного на геноцид намерения человека, если совершенные преступления не были широко распространены, и если инкриминированное преступление не поддержано организацией или системой»[39]. Более подробно это в своем роде уникальное дело будет рассмотрено нами в разделе, касающемся контекстуального элемента состава преступления геноцида (см. ниже, раздел).

Уничтожения культуры и идентичности группы, защищенной Конвенцией о геноциде, недостаточно, чтобы установить геноцид, так как разработчики Конвенции «недвусмысленно хотели ограничить значение »уничтожить» только действиями, которые составляют физический или биологический геноцид»[40]. Но установление уничтожения культуры и идентичности также может помочь установлению намерения на геноцид. В своем решении по делу Радислава Крстича судебная камера МТБЮ указала, что там, где физическому или биологическому уничтожению сопутствуют нападения на объекты культуры, религии, важные символические объекты, такие нападения можно рассматривать в качестве свидетельства намерения физически уничтожить группу. В данном случае суд принял во внимание разрушение сербскими силами домов боснийских мусульман и главной мечети анклава Сребреница[41].

 

 

14.3.2. Намерение на уничтожение группы «полностью или частично»

Ясные слова Конвенции о геноциде, так же как Уставы и прецедентное право обоих Трибуналов свидетельствуют, что Суду нет необходимости устанавливать намерение на уничтожение всей группы целиком. Достаточно установить намерение на уничтожение группы «частично»[42].

И хотя для установления преступления геноцида не существует какого-либо верхнего или нижнего уровня для числа жертв из состава защищенной группы[43], практика Трибуналов ООН исходит из необходимости установить, что намерение на уничтожение касается «существенной»[44] или «значительной»[45] части группы. При этом термин «уничтожить» интерпретируются достаточно широко для того, чтобы иметь возможность рассмотреть не только те случаи, которые фактически привели к смерти жертв, но и те, которые не повлекли смерть[46].

Под «существенностью» или «значительностью» подразумевается, что существует либо намерение на уничтожение очень большого количества членов группы[47], либо на уничтожение «выборочно» определенного, возможно, не очень большого числа людей, исчезновение которых, однако, будет иметь последствия для выживания всей группы[48]. К таким людям могут относиться лица, обладающие качествами «лидерства в пределах группы в целом»[49]. «Такое лидерство включает в себя политических и административных лидеров, религиозных лидеров, ученых и интеллигенцию, деловых и других лидеров; вся совокупность, по существу, может быть сильным признаком геноцида независимо от фактического числа убитых. Факт нападения на лидеров должен рассматриваться в контексте судьбы того, что случилось с остальной частью группы. Если бы в группе истребили ее лидеров, и в то же самое время или вскоре после этого относительно большое количество членов группы было бы убито или подвергнуто другим отвратительным действиям, например крупномасштабной высылке, или их вынудили бежать, то группу этих нарушений нужно рассматривать совокупно, чтобы интерпретировать условия Конвенции в духе, совместимом с ее целью»[50].

Намерение на геноцид может не простираться на территорию всей страны, но лишь на некую локальную географическую зону[51], которая «может быть ограничена размером области или муниципалитета»[52]. Так, при рассмотрении дела Крстича МТБЮ определил, что «боснийские мусульмане Сребреницы или боснийские мусульмане Восточной Боснии составляют часть защищенной группы»[53].

 

 

14.4. Определение защищенных групп 

Конвенция о геноциде оперирует ключевыми терминами «национальная, этническая, расовая или религиозная группа».

Установление значения этих терминов имеет значение для определения как объективного, так и субъективного элемента преступления, так как группа, с одной стороны, является объектом преступления, а с другой стороны, преступник должен иметь специальное намерение на полное или частичное уничтожение такой группы. При этом группа может стигматизироваться субъектом преступления исходя из его собственных представлений. 

Прецедентное право специальных трибуналов исходит из того, что список защищенных групп, содержащийся в ст. II Конвенции о геноциде, является исчерпывающим. МТБЮ подчеркнул, что «Конвенция о геноциде не представляет защиту всем типам человеческих групп. Ее применение ограничено национальными, этническими, расовыми или религиозными группами»[54].

МТР указывает, что полагается на travaux preparatoires (подготовительные материалы) Конвенции о геноциде, которые проясняют, что «преступление геноцида предположительно воспринималось как уничтожение только »устойчивых» групп, характеризующихся постоянством, и членство в которых определено рождением, с исключением »более мобильных» групп, к которым присоединяются путем индивидуального добровольного решения, типа политических и экономических групп. Поэтому общий критерий для четырех таких групп, защищенных в соответствии с Конвенцией о геноциде, – то, что членство в таких группах, кажется, обычно несомненно для их членов, которые принадлежат к ним автоматически, по факту рождения, непрерывно, и часто без возможности изменить свою принадлежность»[55]. Сходные суждения и аргументация содержатся и в судебных решениях МТБЮ[56].

Данные Трибуналами определения устойчивых групп на первый взгляд не совсем соответствуют современному пониманию «религиозной группы». Однако следует отметить, что в традиционных сообществах, с которыми по преимуществу имели дело трибуналы, вероисповедание в подавляющем большинстве случаев определяется по факту принадлежности родителей к той или иной конфессии, и смена религии – крайне редкое и зачастую общественно осуждаемое явление. Очевидно, из этого же исходили и разработчики Конвенции о геноциде.

Исключение политических, социальных и иных групп из числа защищенных часто вменяется в вину разработчикам Конвенции о геноциде. Однако  уничтожение человеческих групп, не защищенных Конвенцией о геноциде, образует составы других тяжелейших международных преступлений: преступления против человечности в виде преследования и преступления против человечности в виде истребления.

Следует отметить, что в национальном законодательстве некоторых государств при определении защищенных групп принят более широкий подход по сравнению со строгими критериями Конвенции о геноциде[57]. Однако такая узкая практика не влияет на квалификацию данного преступления по международному праву.

При определении, принадлежит ли конкретная группа к числу защищенных, Суд должен обращаться как к объективным, так и субъективным критериям. В каждом конкретном случае он должен принимать во внимание как политический, социальный, исторический и культурный контекст, так и субъективное восприятие группы преступниками[58].

При определении защищенных групп трибуналы, как уже указывалось в разделе, посвященном преследованию (раздел), часто используют субъективный критерий. Судебная камера МТБЮ в деле Елисича обосновала это следующим образом: «Хотя объективное определение религиозной группы все-таки возможно, попытка сегодня определить национальную, этническую или расовую группу, руководствуясь безукоризненными с научной точки зрения критериями, будет рискованным занятием, результат которого будет не обязательно соответствовать восприятию людей, заинтересованных в такой классификации. Поэтому является более адекватным оценивать статус той или иной национальной, этнической или расовой группы с точки зрения тех людей, которые желают отделить эту группу от остальной части сообщества. Следовательно, Судебная камера выбирает субъективный критерий при оценке членства в национальной, этнической или расовой группе. Это – стигматизация группы как отличной национальной, этнической или расовой единицы сообществом, что позволяет определить, составляет ли население, о котором идет речь, национальную, этническую или расовую группу в глазах предполагаемого преступника. <…> Группа может стигматизироваться таким способом посредством положительных или отрицательных критериев. »Положительный подход» относился бы к преступникам, отличающим группу в соответствии с характеристиками, которые, как они считают, являются специфическими для национальной, этнической, расовой или религиозной группы. »Отрицательный подход» относился бы к общности людей, которые не являются частью группы, к которой преступники относят сами себя, и которая, с их точки зрения, характеризуется определенными национальными, этническими, расовыми или религиозными особенностями. Следовательно, все люди, исключенные таким образом, составят отличную группу. Судебная камера соглашается с мнением, уже выраженным Комиссией Экспертов[59], и считает, что совместимо с целью Конвенции полагать, что ее условия также защищают группы, определенные исключением, где они стигматизировались преступниками именно таким образом»[60].<…>

 

Субъективный стандарт также широко применяется и МТР[61]. При этом должным образом учитывается и критерий самоидентификации. В своей деятельности данный трибунал столкнулся с тем, что и народность хуту, представители которой осуществляли геноцид, и представители народности тутси, в отношении которой он осуществлялся, имеют один и тот же язык, общую культуру и религию; имелось и большое количество смешанных браков между их представителями. При определении тутси как защищенной группы Трибунал в деле Акаезу исходил из того, что принадлежность к той или иной народности непременно указывалась в удостоверении личности. Кроме того, судьи приняли во внимание факт, что все свидетели, представшие перед Трибуналом, спонтанно и без колебаний определяли свою этническую принадлежность, отвечая на вопросы обвинения[62]. В деле Рутаганда МТР отметил, «что в целях применения Конвенции о геноциде, членство группы — это в основном субъективное, а не объективное понятие. Жертва воспринимается преступником, совершающим геноцид, как принадлежащая к группе, предназначенной для уничтожения. В некоторых случаях сама жертва может чувствовать свою принадлежность к упомянутой группе»[63].

В итоге, решения Международного трибунала по Руанде дают определения групп, основанные как на «объективных», так и на «субъективных» критериях:

«Национальная группа определена как общность людей, которые воспринимаются как имеющие общее гражданство вместе с взаимностью прав и обязанностей»[64].

«Этническая группа определяется как группа, члены которой имеют общий язык и культуру, или группа, которая таким образом отличает себя (самоидентификация), или группа, которая выделяется другими, включая тех, кто совершает преступления»[65].

«Обычное определение расовой группы основано на наследственных физических чертах, часто идентифицируемых с географическим регионом, независимо от лингвистических, культурных, национальных или религиозных факторов»[66].

«Религиозная группа такая группа, члены которой разделяют ту же самую религию, наименование или вид вероисповедания»[67].

Этническая группа может ассоциироваться преступниками с политической повесткой дня. Так, в деле Нахимана и др. Международный трибунал по Руанде заявил: «Ассоциация этнической группы тутси с политической повесткой дня, эффективно сливающая этническую и политическую идентичность, не отрицает направленной на геноцид враждебности, которая мотивировала обвиняемого. Напротив, идентификация народа тутси как врагов государства, связанных с политической оппозицией, [уверенность, что это] просто свойство этнической принадлежности тутси, подчеркивает факт, что их членство в этнической группе было единственным основанием, на которое опирались [преступники]»[68].

Прецедентное право обоих трибуналов солидарно в подходе, в соответствии с которым главным объектом преступления геноцида является группа как таковая, а не отдельный человек, так как конкретная жертва выбирается преступником не из-за ее личных качеств, а из-за ее принадлежности к стигматизируемой группе[69]. В этом случае «человек – персонификация группы»[70]. «Свидетельство должно установить, что [преступление] совершалось в отношении группы, а не просто в отношении отдельных людей в пределах этой группы. Об этом говорит значение фразы «как таковой». Принимая во внимание, что жертвой большинства преступлений являются люди, окончательная жертва геноцида – группа, хотя ее уничтожение обязательно требует совершения преступлений против ее членов, то есть против людей, принадлежащих к этой группе. Это то, что отличает геноцид от преступления против человечности в виде преследования. Даже при том, что оба они имеют дискриминационные элементы, некоторые из которых свойственны обоим преступлениям, в случае преследования преступник совершает преступления против людей по политическим, расовым или религиозным основаниям»[71].

Проф. Шабас подчеркивает, что подход МТБЮ к определению защищенных групп при рассмотрении преступления геноцида по многим параметрам совпадает с нормами международных механизмов защиты национальных меньшинств, и что понятие «национальной, этнической, расовой или религиозной группы» следует интерпретировать именно в этом контексте[72].

В заключение данного раздела представляется полезным в качестве примера рассмотреть, каким образом МТБЮ определил защищенную группу для случая геноцида боснийских мусульман в Сребренице, где сербские формирования в течение короткого периода уничтожили от семи до восьми тысяч мужчин и подростков боеспособного возраста, а остальных мусульман подвергли насильственной высылке. При рассмотрении дела Крстича (его фабулу см. выше, раздел) Судебная камера должна была разрешить следующие вопросы:  являются ли защищенной группой «боснийские мусульмане Сребреницы» или «боснийские мусульмане» вообще, и достаточно ли факта систематического уничтожения боеспособных мужчин для установления намерения на «уничтожение группы частично». Судьи определили, что защищенной группой в данном случае являлись «боснийские мусульмане», а «боснийские мусульмане Сребреницы» являются ее частью[73]. Указав на то, что намерение геноцида может простираться на ограниченную географическую область, Суд высказал следующие важные соображения:

«Намерение уничтожить группу, даже частично, означает стремление уничтожить отличную часть группы в противоположность сумме изолированных людей в ее пределах. Хотя преступники, совершающие геноцид, не должны стремиться уничтожить всю группу <...>, они должны рассматривать часть группы, которую они желают уничтожить, как отдельное юридическое лицо, которое должно быть устранено как таковое. Таким образом, кампания убийств конечного числа членов защищенной группы, распространенная в разных местах широкой географической области, могла бы не рассматриваться как геноцид, несмотря на большое количество жертв, потому что она не указывает на намерение преступников, направленное против самого физического существования группы как таковой. Напротив, убийство всех членов группы, расположенной в пределах маленькой географической области, хотя и приведшее к меньшему количеству жертв, рассматривается как геноцид, если также оно выполнено с намерением уничтожить часть группы, расположенную в этой маленькой географической области. Действительно, физическое уничтожение может предназначаться только для части географически ограниченной части большой группы, потому что преступники, совершающие геноцид, расценивают намеченное разрушение достаточным для того, чтобы уничтожить группу как отличное юридическое лицо в рассмотренной географической области. В этом отношении важно принять во внимание весь контекст, в котором осуществлено физическое уничтожение. <...>

Смерь [всех мужчин боеспособного возраста] сделала невозможной для боснийских мусульман любую эффективную попытку возвратить территорию [анклава Сребреница]. Кроме того, военные из числа боснийских сербов должны были знать о том катастрофическом влиянии, которое окажет исчезновение двух или трех поколений мужчин на выживание традиционного патриархального общества. <...> Военные из числа боснийских сербов знали, что <...> комбинация этих убийств с насильственной высылкой женщин, детей и пожилых людей приведет к физическому исчезновению боснийско-мусульманского населения Сребреницы»[74].

На этом основании Судебная камера признала, что намерение убить всех мужчин боеспособного возраста из числа боснийских мусульман составило намерение уничтожить частично боснийско-мусульманскую группу в пределах значения Конвенции, и потому должно  рассматриваться как намерение на геноцид.

 

14.5. Контекстуальный элемент

В соответствии с «Элементами преступлений» МУС контекстуальные обстоятельства преступления геноцида выражаются в том, что «деяние имело место в контексте явной линии аналогичного поведения, направленного против этой группы, или являлось поведением, которое само по себе могло привести к такому уничтожению». Описывая составы конкретных преступлений, «Элементы» допускают, что конкретное преступное деяние может быть совершено конкретным исполнителем в отношении одного лица. Однако введение контекстуального элемента указывает, что более широкое поведение должно включать  нападение на множество жертв.

Поскольку «Элементы» специально разграничивают «поведение», «последствия», «обстоятельства» и «субъективную сторону»[75], то из буквального прочтения вышеприведенного текста следует, что «линия аналогичного поведения» не включает субъективный элемент. Иными словами, обвинителю, вероятно, не нужно доказывать, что все лица, совершающие «аналогичные действия, направленные против этой группы», были мотивированны специальным намерением на уничтожение группы как таковой. Достаточно, чтобы специальное намерение было доказано в отношении обвиняемого. 

Как уже говорилось, прецедентное право обоих трибуналов ООН, в отличие от Римского Статута, при определении состава преступления геноцида специально не выделяет «контекст явной линии аналогичного поведения» в качестве обязательного юридического элемента. Не требует этого и Конвенция о геноциде. Фактически же существование такого контекста было установлено во всех судебных решениях, касающихся геноцида.

«Международные нормы, – отмечает Кассезе, – не требуют существования широкомасштабной или систематической практики в качестве юридического компонента преступления геноцида. Это заключение, конечно, – материал для процессуального уровня, поскольку оно подразумевает, что обвинитель в национальном или международном суде не обязан приводить свидетельства такой практики. В действительности же направленные на геноцид действия едва ли можно мыслить как изолированные или спорадические события. Обычно они часть широко распространенной практики (часто допускаемой, одобряемой, или, по крайней мере, совершаемой с согласия правительственных властей или при их потворстве), или даже часть правительственной политики. Таким образом, в принципе, убийство, скажем, пятерых или десятерых членов религиозной, этнической, национальной или расовой группы с намерением уничтожить, полностью или частично, группу, может означать геноцид, даже если это – изолированный акт. Проблема, однако, возникает в связи с тем, как доказать направленное на геноцид намерение. Так как специальное намерение обычно выводится из фактических обстоятельств, в только что упомянутом случае может оказаться чрезвычайно трудно найти такие доказательства. Если, вместо этого, направленный на геноцид акт – часть единого образца поведения, имеющего место в том же самом государстве (или районе, или географической области), или, тем более, политики, запланированной и проводимой правительственными властями (или руководителями политической или военной группы), то гораздо легче вывести намерение из фактических обстоятельств дела. Таким образом, вопрос «широкомасштабной» или «систематической» практики может, в конечном итоге, приобрести важность с очевидной точки зрения, а не как юридической компонент преступления»[76].

Степень важности установления контекстуального элемента зависит от формы участия обвиняемого в преступлении. Особенно важна она для различных видов соучастия, при определении которых суд должен установить совершение «акта геноцида». «Судебная камера должна сначала установить, был ли совершен акт геноцида, поскольку обвиняемый не может быть признан виновным в том, что оказал пособничество и подстрекал к преступлению геноцида, если само это преступление не было установлено»[77].

Однако в случае обвинения лица в прямом совершении геноцида дело обстоит несколько иначе. В деле Акаезу Судебная камера допускала, что преступление геноцида может быть совершено даже в случае, когда одно из деяний, предусмотренных Конвенцией о геноциде, совершено в отношении одного члена защищенной группы. Как верно указывает Кассезе, такое расширительное толкование вряд ли совместимо с ясным текстом Статьи II конвенции, которая использует множественное число: «членов группы»[78]. Но как быть в случаях типа упомянутых двумя абзацами выше, когда имеется несколько жертв, и намерение на совершение геноцид у преступника может, тем не менее, быть установлено «из слов и поступков обвиняемого»?

Указанная ситуация не абстрактная модель, предназначенная для оттачивания идеальных юридических конструкций. Дело Горана Елисича, рассмотренное Международным трибуналом по бывшей Югославии, демонстрирует на первый взгляд парадоксальный подход, в соответствии с которым лицо может быть признано виновным в преступлении геноцида вне установления Судом факта уничтожения хотя бы «существенной» части защищенной группы и хотя бы на ограниченной  географической территории.

В остальных делах Трибуналы имели дело с ситуациями, когда массовое уничтожение представителей защищенных групп было очевидным. Истребление представителей народности тутси в Руанде, где с апреля по июль 1994 г. было убито приблизительно от 500 тысяч до одного миллиона человек или более[79], убийство в июле 1995 г. силами боснийских сербов 7-8 тысяч мужчин и мальчиков из числа мусульман анклава Сребреница[80] не оставляют сомнения в том, что акт геноцида действительно имел место. Однако в деле Елисича, против которого Прокурором было выдвинуто обвинение в геноциде, Суд впервые столкнулся с принципиально иной ситуацией.

Было доказано, что обвиняемый лично убил в местах содержания под стражей города Брко (Босния и Герцеговина) 13 мусульман и жестоко обращался с другими задержанными[81]. Суд также признал, что реальное число жертв Елисича не установлено и может быть значительно большим[82]. Суд согласился с тем, что другие случаи нападений на гражданских лиц из числа мусульман Брко в этот период времени имели широкомастабный и систематический характер[83] (в ходе эксгумации в четырех массовых захоронениях было обнаружено 66 тел, принадлежавших жертвам этих нападений)[84] и осуществлялись по дискриминационным основаниям[85]. Далее судьи пришли к выводу, что действия самого обвиняемого (убийства членов группы) удовлетворяют материальным элементам преступления геноцида[86] и совершались по дискриминационным основаниям[87].  Камера, в частности, заключила, что «человек, сознательно действующий на фоне широко распространенного и систематического насилия, совершаемого только против одной, особой группы, не может обоснованно отрицать, что он выбирал своих жертв дискриминационно»[88].

Таким образом, для разрешения вопроса виновности Горана Елисича в совершении преступления геноцида судьям теперь необходимо было установить наличие специального намерения.

Ранее Суд счел, что специальное намерение может быть охарактеризовано двумя элементами:

(1) жертвы принадлежали к идентифицируемой группе; (2) предполагаемый преступник, должно быть, совершил свое преступление как часть более широкого плана уничтожить группу как таковую[89].

Суд отметил, что «Обвинитель не представил достаточных доказательств, позволяющих установить вне разумного сомнения, что там существовал план уничтожить мусульманскую группу в Брко или в другом месте, в пределах которого убийства, совершенные обвиняемым, были предположительно совершены»[90]. Тем не менее суд пришел к выводу, что Горан Елисич может быть объявлен лицом, виновным в совершении геноцида и вне контекста существования более широкого плана[91].

«Такой случай, – указывают судьи, – теоретически возможен. Убийств, совершенных обвиняемым, достаточно, чтобы установить материальный элемент преступления геноцида, и априорно можно предположить, что обвиняемый имел план истребить всю группу без намерения, поддержанного любой организацией, в которой бы участвовали другие люди. В этом отношении предварительная работа над Конвенцией 1948 года показывает, что такая преднамеренность, упомянутая специальным комитетом в стадии проекта, не была отобрана в качестве юридического компонента преступления, на том основании, что это оказалось бы излишним в дополнение к специальному намерению, уже требуемому текстом, и что такое уточнение еще более отяжелит бремя доказывания. <…> Разработчики Конвенции не считали существование организации или системы, направленной на геноцид, юридическим компонентом преступления. Таким образом, они не исключили возможности [обвинения] единственного человека, стремящегося уничтожить группу как таковую»[92].

Оговорившись далее, «что практически будет очень трудно обеспечить доказательство направленного на геноцид намерения человека, если совершенные преступления не были широко распространены, и если инкриминированное преступление не поддержано организацией или системой»[93], Суд проанализировал слова и поступки обвиняемого в свете свидетельских показаний.

Суд подчеркнул, что Горан Елисич представлялся как «сербский Адольф» (в том числе и перед судьями!), и, в соответствии с показаниями свидетелей, утверждал, что прибыл в Брко, чтобы убить мусульман. В лагере Лакаы он сказал задержанным, что оставит из них в живых только 5-10 процентов. Согласно другому свидетелю, он заявлял узникам, что 70 процентов из них должны быть убиты, остальные 30 избиты, и только 4 процента  из них не будут избиты ужасно. Елисич заявлял, что ненавидел мусульман и хотел бы убить их всех, избавив от них мир, но живущие пока мусульмане могли бы быть рабами, чтобы «чистить туалеты». Также он заявлял, что ненавидел мусульманских женщин, считая их «грязными», и хотел бы стерилизовать их всех, чтобы предотвратить увеличение числа мусульман, но прежде он истребит мужчин. «Заявления свидетелей устанавливают факт, что в начале мая Горан Елисич регулярно убивал задержанных в лагере Лакаы. Согласно одному свидетелю, Горан Елисич объявлял, что не может выпить утренний кофе, пока не казнит двенадцать-тринадцать человек. <…> Елисич часто сообщал задержанным число мусульман, которых он убил. Так, 8 мая 1992 г. он, по общему мнению, сказал одному свидетелю, что он будет шестьдесят восьмой жертвой, 11 мая он убил сто пятьдесят человек, и, наконец, 15 мая сказал другому свидетелю после убийства, что это был его «восемьдесят третий случай»[94].

Однако затем Судебная камера отметила, что Елисич получал удовольствие от своего положения, которое давало ему чувство власти над жизнью и смертью заключенных, и отнесло это обстоятельство к свойствам его неустойчивой личности. Судьи пришли к выводу, что он осуществлял убийства беспорядочно, вне какой-либо системы и иногда даже по своей собственной инициативе «вопреки логике» отпускал задержанных (например, после игры в «русскую рулетку»). В итоге Камера пришла к выводу, что действия Горана Елисича «не являются выражением подтвержденного решения уничтожить полностью или частично группу как таковую» [95]. «Обвинитель не установил вне разумного сомнения, что в Брко, в течение периода, охваченного обвинительным актом, был совершен геноцид. Кроме того, поведение обвиняемого, кажется, указывает на то, что хотя он очевидно выбирал мусульман, он убивал произвольно, а не с ясным намерением уничтожить группу. Судебная камера поэтому заключает, что не было доказано вне разумного сомнения, что обвиняемый был мотивирован специальным намерением преступления геноцида. Презумпция невиновности всегда должна применяться к обвиняемому, и, следовательно, Горан Елисич должен быть признан виновным не в соответствии с этим пунктом обвинения»[96].

В результате Елисич был признан Судебной камерой виновным в ряде других преступлений, в том числе в нанесении телесных повреждений и в убийстве тринадцати человек как нарушении законов и обычаев войны и как преступлении против человечности, и приговорен к сорока годам тюремного заключения[97]. Камера заявила, что выносит свое решение на основании правила 98 bis (В) Правил процедуры и доказывания, которое гласит, что Судебная камера «выносит оправдательный приговор, <...> если обнаруживает недостаточность доказательств, обосновывающих осуждение по этому (этим) обвинению (обвинениям)».

<...>

Прокурор не согласился с данным подходом и обжаловал оправдательный приговор по обвинению в геноциде в Апелляционную камеру Трибунала. Обвинение представило специальный отчет (по процессуальным причинам он не был ранее заслушан Судебной камерой), предназначенный для доказывания Суду двух фактов: «что ответчик полагал, что следовал плану, спущенному сверху начальством, направленному на уничтожение мусульман Брко, и что независимо от любого такого плана, он был самостоятельной индивидуальной миссией геноцида (himself a one-man genocide mission) с личным намерением на уничтожение защищенной группы полностью или частично»[98].

Апелляционная камера большинством постановила (один из судей заявил особое мнение), что Судебная камера действительно совершила ошибку, применив неправильный правовой стандарт, когда она вынесла оправдательный приговор на основании правила 98 bis (B). Вследствие этой ошибки Судебная камера неверно оценила доказательства обвинения в геноциде.

Апелляционная камера приняла во внимание, что в предоставленном обвинением отчете имеется важный материал, который значительно дополняет свидетельство. В этот материал были включены показания, подтверждающие, что обвиняемый отталкивался от списков, в соответствии с которыми видные мусульмане должны быть убиты, он упоминал «план», касающийся их уничтожения, он хотел «очиститься от экстремистских мусульман, как каждый очищает голову от вшей». Также было представлено свидетельство о том, что лагерь ежедневно посещал грузовик-рефрижератор, чтобы забрать по 10-20 трупов, что после ночных убийств обвиняемый говорил, что мусульман стало меньше, и что «мусульмане, насколько это возможно, должны быть убиты, чтобы Брко стал сербским городом». «Апелляционная камера полагает, – говорится в решении, – что и эти свидетельства, и те, что в еще большем количестве содержатся в отчете, возможно, обеспечили основание для разумной палаты, чтобы найти вне разумного сомнения, что обвиняемый имел намерение уничтожить мусульманскую группу в Брко»[99].

Апелляционная камера подвергла критике поход Судебной камеры к особенностям личности обвиняемого. Судьи указали, что неуравновешенный характер личности не является основанием для того, чтобы усомниться в наличии у нее намерения на геноцид. «Действительно, как указывает обвинение, это пограничная неуравновешенная индивидуальность, которая, вероятно, будет в большей степени вести к чрезвычайной расовой и этнической ненависти, чем у более сбалансированного человека без дефектов личности»[100]. Апелляционная камера также отметила, что судьи первой инстанции придали слишком большой вес свидетельствам «хаотичности убийств» и недооценили показания, говорящие об объявленном намерении убить большинство мусульман в Брко и о предполагаемых пропорциях убийств. «Разумное лицо, оценивающее факты, возможно, не придало бы веса немногим побочным обстоятельствам, где он проявлял милосердие как отклонение от неустанной кампании против защищенной группы. Точно так же факт, что он получал »удовольствие» от убийств, нисколько не умаляет его намерения совершать такие убийства»[101]. «Таким образом, – заключают судьи, – даже если решение Судебной камеры о том, что было недостаточно доказательств для установления у обвиняемого намерения уничтожить группу частично, непосредственно принято на основе свидетельств, определенно упомянутых Судебной камерой, это не соответствует принятому стандарту для оправдания согласно правилу 98 bis (B), и, следовательно, эта часть <…> основания обжалования Обвинения поддержана».

<…>

И хотя большинство Камеры[102] решило не пересматривать судебного решения (так как за деяния, которые составляют пункт обвинения в геноциде, обвиняемый уже был осужден к суровому наказанию, и по некоторым другим основаниям), очевидно, что дело Елисича составляет уникальный прецедент, открывающий возможность для осуждения лица, определенного как «индивидуальная миссия геноцида». 

 

 

14.6. Объективный элемент — наказуемые деяния

а) Геноцид посредством убийства. Материальные элементы для убийства, посредством которого совершается геноцид, те же, что и для убийства как военного преступления и преступления против человечности.

б) Геноцид посредством причинения серьезных телесных повреждений или умственного расстройства. Элементы преступлений Международного уголовного суда предусматривают, что «такое поведение может включать в себя пытки, изнасилования, сексуальное насилие или бесчеловечное или унижающее достоинство обращение, но не ограничивается ими»[103]. Прецедентное право специальных трибуналов ООН трактует данный вопрос сходным образом[104] и описывает actus reus данного деяния как намеренный акт или упущение, вызывающие серьезное физическое или психическое страдание. Серьезность страдания должна оцениваться на разовом основании исходя из соображений здравого смысла. «Серьезный вред» не является постоянным и непоправимым вредом, но должен повлечь последствия, которые выходят за пределы временного несчастья, затруднения или оскорбления. Это должен быть вред, который вызывает обезображивание или наносит любое серьезное повреждение внешним или внутренним органам, или органам восприятия, и приводит к серьезному и долгосрочному неудобству, выражающемуся в неспособности человека вести нормальную и конструктивную жизнь[105]. Под «серьезным умственным расстройством подразумевается «более чем незначительное или временное ухудшение умственных способностей»[106]. Вред должен быть причинен преднамеренно[107]. Угрозы смертью в течение допроса, сами по себе или сопряженные с избиениями, могут быть квалифицированы как причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства[108]. Судебные решения МТР содержат богатую практику квалификации преступлений против половой неприкосновенности личности как причинения серьезных физических повреждений или умственного расстройства в значении преступления геноцида[109].

в) Геноцид посредством умышленного создания таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение. Практика Международного трибунала по Руанде трактует данный способ совершения преступления геноцида как методы уничтожения, которыми преступник не убивает членов группы сразу, но которые, в конечном счете, направлены на уничтожение группы полностью или частично. Среди прочего такие методы включают в себя лишение пищи и воды или ограничение питания ниже минимума, необходимого для выживания человека, систематическое изгнание из домов, нехватку надлежащего жилья, одежды, санитарного и медицинского обслуживания, изнурительный труд[110]. Они должны применяться преступниками в таких масштабах или в течение такого периода времени, чтобы быть способными действительно вызвать уничтожение группы[111]. Этот тип запрещенного деяния близок по сути преступлению против человечности в виде истребления[112].

г) Геноцид посредством принятия мер, рассчитанных на предотвращение деторождения. Судебные решения МТР определяют, что данные деяния включают «сексуальное насилие, практику стерилизации, вызывающую ограничение рождаемости, разделение полов и запрещение браков. В патриархальных обществах, где членство в группе определяется по отцу, <…> имеют место случаи, когда в ходе изнасилования женщина упомянутой группы преднамеренно оплодотворяется мужчиной из другой группы с намерением дать жизнь ребенку, который, следовательно, не будет принадлежать к группе его матери. <…> Члены группы могут подвергаться угрозам или травмам, чтобы не дать им рожать»[113].

д) Геноцид посредством насильственной передачи детей. Практика МТР устанавливает, что цель этого действия заключается «не только в том, чтобы санкционировать прямой акт насильственной физической передачи, но также санкционировать действия угроз или травм, которые привели бы к насильственной передаче детей из одной группы в другую»[114]. Практически данное деяние не вменялось ни одному из обвиняемых Международными трибуналами по бывшей Югославии и Руанде.

 

14.7. Наказуемые виду участия в геноциде

Существует некоторая сложность анализа международного прецедентного права, связанного с формами участия (соучастия) в преступлении геноцида. Это обусловлено тем, что Уставы трибуналов ООН по Югославии и Руанде  в ст. 7(1) и 6(1) содержат перечень форм участия в преступлениях, выведенный из общих принципов права, который относится ко всем преступлениям, находящимся в юрисдикции трибуналов. Однако, как было показано выше, Конвенция о геноциде 1948 г. содержит отдельный перечень наказуемых форм участия в данном конкретном преступлении. Эти формы были отдельно включены разработчиками Уставов трибуналов в параграфы 3 специальных статьей 4 и 2, посвященных геноциду. Таким образом, эти нормы частично пересекаются.

В связи с этим Вильям Шабас пишет: «Относительно геноцида есть юридические трудности, которые возникают в урегулировании общих форм соучастия [в преступлениях] с определенными, применимыми только к геноциду. Как объяснила Судебная палата в деле Крстича »статья 4 [Устава МТБЮ] предусматривает широкий диапазон форм уголовной ответственности, включая формы, которые не включены в статью 7(1), типа «заговора с целью совершения геноцида» и «покушения на совершение геноцида». Включая статью 4 в Устав, разработчики Устава гарантировали, что Трибунал имеет юрисдикцию по всем формам участия в геноциде, запрещенным обычным международным правом. Последствием этого подхода является, однако, то, что определенные формы индивидуальной уголовной ответственности в статье 4(3) накладываются на те, что перечислены в статье 7(1)»[115]. Три действия из числа действий, перечисленных в параграфе 3, – оконченные преступления, которые могут быть совершены, даже если само преступление геноцида не имеет места. Так дело обстоит для заговора, подстрекательства и попытки. Геноцид – единственное преступление в пределах уставов [специальных трибуналов ООН], в котором начальные формы [по терминологии российского уголовного права — «усеченные составы»] преступлений являются наказуемыми вообще»[116].

a) Геноцид

Данная форма участия подробно рассмотрена нами выше, в особенности при описании дела Горана Елисича.

б) Заговор с целью совершения геноцида

Заговор с целью совершения геноцида обычно определяется как «соглашение между двумя и более людьми, чтобы совершить преступление геноцида»[117]. Таким образом, существование соглашения является определяющим элементом данного вида участия в преступлении[118]. Вина данного преступления «опирается на согласованное намерение совершить геноцид»[119]. Соглашение не должно иметь характер некоего формального или специального договора и может быть выведено Судом из скоординированных действий людей, которые имеют общую цель и действуют в пределах объединенной структуры. Коалиция, даже неофициальная, может составить такую структуру, пока действующие в ее пределах лица знают о существовании такой коалиции, об их участии в ней и о ее роли в содействии достижения общей цели[120]. Заговор – длящееся преступление, имеющее «продолжающийся характер, который достигает кульминации в совершении действий, предусмотренных заговором»[121]. При этом заговор с целью совершить геноцид сам по себе является оконченным преступлением с момента составление такого заговора, и наказуем даже в том случае, если само преступление геноцида не было фактически совершено[122].

г) Прямое и публичное подстрекательство к совершению геноцида

По поводу данного вида участия проф. Шабас пишет: «Подстрекательство на совершение преступления – форма наказуемого соучастия, определяемого как «соучастие» в том случае, когда другой человек совершает преступление непосредственно. Более нестандартным является криминализация подстрекательства даже в отсутствии непосредственного совершения преступления. Чтобы сосредоточиться на профилактическом значении запрещения геноцида, разработчики Конвенции о геноциде 1948 г. решили объявить наказуемым начальное [усеченное – авт.] преступление «прямого и публичного подстрекательства». Прямое и публичное подстрекательство на совершение геноцида – международное преступление даже в отсутствии доказательства, что геноцид был фактически совершен в результате подстрекательства. Это [условие] включено в статью III Конвенции 1948 г. и нашло отражение в параграфах 3 статьи 4 Устава МТБЮ и ст. 2 Устава МТР»[123]  <...> Международный трибунал по бывшей Югославии не рассматривал данную форму наказуемого деяния в своих делах, однако МТР обращался к ней весьма часто. «Поскольку геноцид был фактически совершен в Руанде, судебное преследование за «прямое и публичное подстрекательство» может казаться несоответствующим. Те, кто произносил речи или иначе убеждал других совершать геноцид, публично или конфиденциально, являются виновными в соучастии, которое охвачено статьями 2(3)(е) и 6(1) Устава МТР. Поэтому многие из решений судебных камер, казалось, путали начальную [усеченную – авт.] форму подстрекательства с подстрекательством как формой соучастия, и решения обвиняют исполнителей «прямого и публичного подстрекательства» после заключения, что геноцид был фактически совершен»[124]. Тем не менее судьи всегда оговариваются, что прямое и публичное подстрекательство к геноциду не должно быть успешным, и для установления вины не требуется устанавливать причинной связи между подстрекательством к геноциду и актом геноцида[125]

<...>

Субъективный элемент преступления состоит в намерении побудить других совершить геноцид, что «подразумевает желание со стороны преступника создать своими действиями в умах людей элемент настроения, необходимый для побуждения к совершению такого преступления. <…> Это означает, что человек, подстрекающий к совершению геноцида, должен непосредственно иметь специальное намерение совершить геноцид, а именно уничтожить, полностью или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую[126].

<…>

Наиболее важным процессом по обвинению в прямом и публичном подстрекательстве, проведенным МТР, является дело Фердинанда Нахиманы, Жана-Boско Бараягвизы и Хассана Нджеза, которые являлись высокопоставленными сотрудниками различных руандийских СМИ, вовлеченных в пропаганду геноцида[127]. Также следует отметить дело бельгийского журналиста Георгеса Ругги, который признал себя виновным в прямом и публичном подстрекательстве к геноциду.

д) Покушение на совершение геноцида

Эта форма участия  не рассматривалась в практике специальных международных трибуналов ООН.

е) Соучастие в геноциде

Термин «соучастие» охватывает широкий спектр форм участия, не включающих прямое совершение исполнителем преступленного акта. Как справедливо отметил проф. Шабас, «соучастие в совершении геноцида относится к различным формам «вторичного» участия в преступлении. Ссылка на соучастие в параграфах 3 (е) статей о геноциде накладывается на статью 7(1) Устава МТБЮ и 6(1) Устава МТР, которые гласят, что «лицо, которое планировало, подстрекало, приказывало, совершало или иным образом пособничало или подстрекало к планированию, подготовке или совершению преступления, указанного в статьях 2–4 настоящего Устава, несет личную ответственность за это преступление». Описанный как «избыточность» в некоторых судебных решениях, он, когда проектировались уставы, казалось бы, не добавлял к этому никакого дополнительного специфического значения, и являлся побочным последствием привнесения статьи III Конвенции о геноциде в уставы».

В практике трибуналов соучастие в геноциде обычно приравнивалось к «пособничеству и подстрекательству»[128]. Этот подход закреплен в 2004 году апелляционной камерой МТР[129].

Критерии пособничества и подстрекательства применительно к преступлению геноцида отталкиваются от общего определения данной формы участия в преступлении. Так, в решении по делу Ндиндабахизи, Судебная камера подчеркнула, что пособничество и подстрекательство (aiding and abetting) практически всегда рассматриваются вместе и имеют широкую трактовку, указывая на любую форму содействия и поощрения другого лица к совершению преступления[130], что подразумевает прямой и значительный вклад в совершение преступления[131]. Он может быть выражен в физических действиях, устных заявлениях или даже в присутствии. Присутствие лица, наделенного властными полномочиями, на месте совершения преступления или рядом с ним, может рассматриваться как знак одобрения  преступлений, что равнозначно «пособничеству и подстрекательству»[132]. Что касается обязательного субъективного элемента, то в практике Трибуналов твердо установлено, что лицо, обвиненное в пособничестве и подстрекательстве, может не иметь изначального намерения на совершение геноцида, но должно, по меньшей мере, знать об общем и конкретном намерении исполнителя преступления на осуществление геноцида[133].

В деле Мухимана Судебная камера Трибунала установила, что обвиняемый «позволил» одному из боевиков (interahamwe[134]) увести женщину, которую тот собирался изнасиловать. Судьи постановили, что данный эпизод говорит о поощрении к совершению преступления со стороны Мухиманы[135].



[1]    Cassese, 2003, p. 106-107.

[2]    William A. Schabas. Problems of International Codification – Were the Atrocities in Cambodia and Kosovo Genocide? // New England Law Review. Vol. 35:2, p. 301.

[3]    Reservations to the Convention on the Prevention and Punishment of Genocide, International Court of Justice, Advisory Opinion of 28 May 1951, in IСJ Reports, 1951Reservations to the Convention on the Prevention and Punishment of Genocide, International Court of Justice, Advisory Opinion of 28 May 1951, in IСJ Reports, 1951, 24.

[4]    Report of the Secretary-General Pursuant to Para. 2 of Security Council Resolution 808 (1993), UN Doc. S/25704, at para. 45.

[5]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 541.

[6]    МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 495.

[7]    МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 541 со ссылкой на Reservations to the Convention on the Prevention and Punishment of Genocide, Advisory Opinion, ICJ Reports (1951), p. 23.

[8]    Подробнее см.: Cassese, 2003, p. 98.

[9]    Проект Кодекса против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 17, комментарий, п. 18.

[10]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 498. Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 55. МТР. Решение судебной камеры по делы Мувунийи от 12 сентября 2006 г., пар. 478. МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 62. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 550.

[11]   Проект Кодекса против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 17, комментарий, п. 6.

[12]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 78.

[13]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 498, 517-522.

[14]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 67.

[15]   Cassese, 2003, p. 103.

[16]   (Oberlandsgericht) of Dusseldorf judgement of 26 September 1997, 3 Strafrecht 215/98, sect. III, para. 1. Ссылка дана по: Cassese, 2003, p. 97.

[17]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 68. МТР. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от от 21 мая 1999 г., пар. 578. The Israeli District Court noted that the accused “did with the object of exterminating the Jewish people also amounts ipso facto to persecution of Jews on national, racial, religious and political grounds» (Attorney General of Israel v. Eichmann, Judgement of the District Court, in E. Lauterpacht, International Law Reports, vol. 36, part VI, para. 201, p. 239 (1968)).

[18]   Цитата дана по: Проект Кодекса против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 7, комментарий, п. 7.

[19]   МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 91.

[20]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 572.

[21]   Там же.

[22]   МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Елисича от 5 июля 2001 г., пар. 49.

[23]   МТР. Решение судебной камеры по делу Мувунийи от 12 сентября 2006 г., пар. 479 со ссылками на прецедентное право данного трибунала.

[24]   МТР. Решение апелляционной камеры по делу Гакумбитси от 7 июля 2006 г., пар. 40.

[25]   МТР. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 61-63. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 167. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., Решение судебной камеры по делу Багилишема от 15 мая 2003 г., пар. 313.

[26]   ООН. Генеральная Ассамблея. Совет Безопасности. Сорок девятая сессия. Пункт 152 предварительной повестки дня. — Доклад международного трибунала для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права, совершенные на территории бывшей Югославии с 1991 г. 29 августа 1994 г. — A/49/342 S/1994/1007Russion, пар. 76.

[27]   МТР. Решение судебной камеры по делу Багилишема  от 7 июня 2001 г., пар. 63.

[28]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 523-524. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2007 г., пар. 166.

[29]   МТР. Решение судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 93, 527.

[30]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 5 июня 2001 г., пар. 47.

[31]   МТР. Решение судебной камеры по делу Симба от 13 декабря 2005 г., пар. 416-418.

[32]   Там же, пар. 417.

[33]   Там же, пар. 418.

[34]   МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 94, 276.

[35]   Там же, пар. 276.

[36]   МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Елисича от 5 июля 2001 г., пар. 48.

[37]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 99-100.

[38]   МТБЮ. Решение апелляционной камеры по делу Елисича от 5 июля 2001 г., пар.66.

[39]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 101.

[40]   МТР. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 315.

[41]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 580.

[42]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 497. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 48-49. МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 548.

[43]   МТР. Решение судебной камеры по делу Мувунийи от 12 сентября 2006 г., пар. 479. Решение судебной камеры по делу Симба от 13 декабря 2005 г., пар. 412. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 316.

[44]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 634.

[45]   МТР. Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 64.

[46]   МТР. Решение судебной камеры по делу Мувунийи от 12 сентября 2006 г., пар. 482.

[47]   МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 96-97. Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 64. МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 82.

[48]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 82. Решение судебной камеры по делу Сикирицы от 3 сентября 2001 г., пар. 76-77.

[49]   Там же.

[50]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 82.

[51]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 61. МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 83. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 589-590.

[52]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 83.

[53]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 554.

[54]   Там же.

[55]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1999 г., пар. 511, 516. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 160-163.

[56]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 69.

[57]   Статья 71 Уголовного кодекса Латвии к объекту геноциду относит не только «национальную, этническую, расовую или религиозную группы», но и «социальную группу, группу людей определенных общих убеждений» (Уголовный кодекс Латвии // Спб. Юридический центр Пресс. 2001). Согласно статье 127 УК Республики Беларусь, объектом геноцида являются как названные в ст. II Конвенции группы людей, так и «группы, определенные на основе любого другого произвольного критерия» (Уголовный кодекс Белоруссии. // Спб. Юридический центр Пресс. 2001). Уголовный кодекс Польши вводит еще две категории жертв: «политические группы и группы с определенным мировоззрением» (статья 118, пар. 1). (Уголовный кодекс Польши // Спб. Юридический центр Пресс, 2001.). Таким образом, в законодательстве этих стран наблюдается определенное смешение преступления геноцида и преступления против человечности в виде преследования.

[58]   МТР. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 57-58, 373. Решение судебной камеры по делу Мусема от 6 декабря 2000 г., пар. 160-163. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 317.

[59]   Final Report of the Commission of Experts, op. cit., para. 96, p. 25: «If there are several or more than one victim groups, and each group as such is protected, it may be within the spirit and purpose of the Convention to consider all the victim groups as a larger entity. The case being, for example, that there is evidence that group A wants to destroy in whole or in part groups B, C and D, or rather everyone who does not belong to the national, ethnic, racial or religious group A. In a sense, group A has defined a pluralistic non-A group using national, ethnic, racial and religious criteria for the definition. It seems relevant to analyse the fate of the non-A group along similar lines as if the non-A group had been homogenous».

[60]   МТБЮ Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 70-71.

[61]   МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 98.

[62]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 702.

[63]   МТР. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 56.

[64]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 512.

[65]   МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 98. См. также: МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 513.

[66]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 514. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 98.

[67]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 515.См. Сходное определение: МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 98.

[68]   МТР. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г., пар. 969.

[69]   МТР. Решение судебной камеры по делу Нийитегека от 16 мая 2003 г., пар. 410. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 60. МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 551. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 79.

[70]   МТР. Решение судебной камеры по делу Нихимана и др. от 3 декабря 2003 г., пар. 948.

[71]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Сикирицы и др. от 3 сентября 2001 г., пар. 89.

[72]   Schabas, 2006, p. 168.

[73]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 560.

[74]   Там же, пар. 590, 595-597.

[75]   МУС. Элементы преступлений. Общее введение, пар. 7.

[76]   Cassese, 2003, p. 100.

[77]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 86.

[78]   Cassese, 2003, p. 102.

[79]   МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 111.

[80]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 84.

[81]   МТБЮ Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 35-45.

[82]   Там же, пар. 65.

[83]   Там же, пар. 57.

[84]   Там же, пар. 90.

[85]   Там же, пар. 74.

[86]   Там же, пар. 65.

[87]   Там же, пар. 77.

[88]   Там же, пар. 73.

[89]   Там же, пар. 66.

[90]   Там же, пар. 98.

[91]   Там же, пар. 99.

[92]   Там же, пар. 100.

[93]   МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Елисича от 14 декабря 1999 г., пар. 101.

[94]   Там же, пар. 102-103.

[95]   Там же, пар. 104-107.

[96]   Там же, пар. 108.

[97]   Там же, пар. 138-139.

[98]   Там же, пар. 66.

[99]   Там же, пар. 67-68.

[100]  Там же, пар. 70.

[101]  Там же, пар. 71.

[102]  При двух особых мнениях против трех мнений большинства.

[103]  МУС. Элементы преступлений, прим. 3.

[104]  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 504. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 51. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 156.  Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 59. МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2991 г., пар. 513.

[105]  МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 513. МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 502. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана  от 21 мая 1999 г., пар. 108-113. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 51. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 156. Решение судебной камеры по делу Багилишема от 7 июня 2001 г., пар. 59. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 320-322.

[106]  МТР. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 321.

[107]  Там же.

[108]  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 711-712. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 108.

[109]  См., например: МТР Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 688, 706-707, 731-734. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 108. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 156.

[110]  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 505-506. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 52. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 157. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 115-116.

[111]  МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 548.

[112]  Schabas, 2006, p. 176.

[113]  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар.507-508. См. также: МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 117. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 53. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 158.

[114]  МТР. Решение судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар. 118. Решение судебной камеры по делу Рутаганда от 6 декабря 1999 г., пар. 54. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 159.

[115]  МТБЮ. Решение судебной камеры по делу Крстича от 2 августа 2001 г., пар. 640.

[116]  Schabas, 2006, p. 179.

[117]  МТР. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 191. Решение судебной камеры по делу Нтакирутимана и Нтакирутимана от 21 февраля 2003 г., пар. 798. Решение судебной камеры по делу Нийитегека от 16 мая 2003 г., пар. 423. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г., пар. 1041.

[118]  МТР. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г., пар. 1042.

[119]  МТР. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 192.

[120]  МТР. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г., пар. 1045, 1047.

[121]  МТР. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г., пар. 1044.

[122]  МТР. Решение судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 194. Решение судебной камеры по делу Нийитегека от 16 мая 2003 г., пар. 423.

[123]  Schabas, 2006, p. 182.

[124]  Там же.

[125]  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 562. Решение судебной камеры по делу Руггиу от 1 июня 2000 г., пар. 16. Решение судебной камеры по делу Нийитегека от 16 мая 2003 г., пар. 431. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г., пар. 1007, 1013, 1015, 1029.

[126]  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 560. См. также Решение судебной камеры по делу Руггиу от 1 июня 2000 г., пар. 14. Решение судебной камеры по делу Руггиу от 1 июня 2000 г., пар. 16. Решение судебной камеры по делу Нийитегека от 16 мая 2003 г., пар. 431. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г., пар. 1001.

[127]  МТР. Решение судебной камеры по делу Нахимана и др. от 3 декабря 2003 г. от 3 декабря 2003 г.

[128]  МТР. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 394. МТБЮ. Постановление судебной камеры по делу Милошевича относительно движения решения об оправдании от 16 июня 2004 г., пар. 297.

[129]  МТР. Решение апелляционной камеры по делу Нтакирутимана от 13 декабря 2004 г., пар. 500.

[130]  Там же, пар. 457. МТР. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 384-385.

[131]  Там же, пар. 457.

[132]  Там же, пар. 384-386, 457. МТР. Решение судебной камеры по делу Нтакирутимана от 13 декабря 2004 г., пар. 788-789. Решение апелляционной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 1 июня 2001 г., пар. 201-202.

[133]  Там же, пар. 457.  МТР. Решение судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 539-541. Решение судебной камеры по делу Семанза от 15 мая 2003 г., пар. 338. Также см.: МТБЮ. Решение по апелляционной камеры по делу Крстича от 19 апреля 2004 г., пар. 140. Решение апелляционной камеры по делу Крноелаца от 17 сентября 2004 г., пар. 51. Решение апелляционной камеры по делу Алексовского от 24 марта 2000 г., пар. 162. Решение апелляционной камеры по делу Васильевича от 25 февраля 2004 г., пар. 102.

[134]  Термин на языке хуту, означающий участников военизированных формирований, принимавших участие в геноциде.

[135]  МТР. Решение судебной камеры по делу Мухимана от 28 апреля 2005 г., пар. 553, 563. Решение апелляционной камеры по делу Мухимана от 21 мая 2007 г., пар. 185.