3. Доктрина международного преступления


3.1 Определение международного преступления

3.2 Правовые последствия признания деяния международным преступлением

3.3 Классификация международных преступлений

      3.3.1 Возникновение и развитие доктрины военного преступления

      3.3.2 Возникновение и развитие доктрины преступления против человечности

      3.3.3 Возникновение и развитие доктрины преступления геноцида

      3.3.4 Доктрина преступления агрессии в международном праве

      3.3.5 Пытка как самостоятельное международное преступление

      3.3.6 Международный терроризм

3.4 Взаимосвязь между различными классами международных преступлений и степень их тяжести

3.5 Криминализация международных преступлений в национальном уголовном законодательстве

 

3.1 Определение международного преступления

Термины «международные преступления» или «преступления по международному праву» обычно используется как синонимичные более громоздкому определению «преступления против мира и безопасности человечества»[1]. В основе понятия международного преступления лежит концепция индивидуальной уголовной ответственности физических лиц за нарушения фундаментальных международно-правовых норм, сформулированная в Нюрнбергском приговоре.

Источники международного права содержат определения основных классов международных преступлений, однако само определение термина международного преступления в них отсутствует. Комиссия международного права ООН в 1995 году г. «постановила не предлагать общего определения преступлений против мира и безопасности человечества». Она пришла к выводу, что «определение общих контуров концепции преступлений против мира, военных преступлений и преступлений против человечности, указанных в статье 6 Устава Нюрнбергского трибунала, должно стать результатом практики»[2]. «Международное право, – определила Комиссия, – служит основой для уголовной квалификации видов поведения, представляющих собой преступления против мира и безопасности человечества <…>. Таким образом, запрещение таких видов поведения и их наказуемость прямо следуют из международного права»[3].

Однако в период, истекший с момента составления данного комментария, международными судами была наработана гигантская практика по международным преступлениям, что вновь подстегнуло ученых к поискам адекватных формулировок. К настоящему моменту в юридической науке (как мировой, так и российской) предложено достаточно много определений международного преступления.

Слабость формулировок, содержащихся в российской доктрине международного права, связана со смешением многими отечественными учеными понятия ответственности государства за международно-противоправное деяние с уголовной ответственностью физических лиц за преступления, совершенные, возможно, от имени или при попустительстве такого государства[4].

Однако эта тенденция постепенно преодолевается. Так, российский ученый А.Г. Кибальник предложил считать международным преступлением «нарушающее мировой правопорядок виновно совершенное лицом деяние, противоправность которого и ответственность за которое установлены в международном уголовном праве»[5].

Близкое по сути определение мы находим у Антонио Кассезе, который специально  подчеркивает в нем различие между государственным деликтом и преступным деянием физического лица:

«Международные преступления – это нарушения международных норм, влекущие за собой индивидуальную уголовную ответственность совершивших их лиц (в противоположность ответственности государства, представителями которого могут быть данные лица)»[6].

Далее Кассезе указывает на общие признаки международных преступлений.

Во-первых, они охватывают как нарушения обычных международно-правовых норм, так и условий международных договоров, «когда такие условия фиксируют, или (и) обстоятельно разъясняют обычное право, или способствуют его формированию»[7].

Во-вторых, нарушаемые нормы должны быть направлены на защиту ценностей, которые рассматриваются в качестве важнейших всем международным сообществом, и, следовательно, связывают все государства и всех людей. «Эти ценности, – пишет Кассезе, – не плод работы ученых или раздумий мечтательных философов. Они установлены (хотя и не всегда подробно разъяснены) международными инструментами, самыми важными из которых являются Устав ООН 1945 г., Всеобщая декларация прав человека 1948 г., Европейская конвенция о правах человека 1950 г., два Международных пакта ООН о гражданских и политических и об экономических, социальных и культурных правах 1966 г., Американская конвенция о правах человека 1969 года, Декларация ООН о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества 1970 г., и Африканская конвенция о правах человека и правах народов 1981 г. Другие соглашения также стоят на страже этих ценностей, хотя и иным способом: они не декларируют их непосредственно, но запрещают поведение, которое их попирает; например, Конвенция 1948 г. о геноциде, Женевские конвенции 1949 г. о защите жертв войны и два Дополнительных протокола к ним от 1977 г., Конвенция против пыток 1984 г. и различные соглашения, предусматривающие судебное преследование и наказание отдельных форм терроризма»[8].

В-третьих, международное сообщество имеет универсальный интерес в пресечении этих нарушений[9].

Международные преступления сегодня включают в себя несколько групп или классов, а именно: (1) военные преступления, (2) преступления против человечности, (3) преступление геноцида, (4) преступление пытки (в настоящий момент – дискретное преступление, отличное от пытки как одной из форм военных преступлений и преступлений против человечности), (5) агрессию и (6) некоторые экстраординарные формы терроризма (серьезные проявления поощряемого государством или терпимого государством международного терроризма)[10].

Следует согласиться с проф. Вильямом Шабасом, который относит к международным преступлениям все серьезные нарушения норм международного права, нацеленных на защиту фундаментальных прав человека[11]. Однако международные преступления не ограничены только этими нарушениями, что видно из примера преступления агрессии, запрещение которой прежде всего направлено на защиту международного порядка как такового. Проф. Бассиони подчеркивает, что международные преступления затрагивают интересы мирового сообщества в целом постольку, поскольку они (1) угрожают миру и безопасности человечества и (2) потрясают совесть человечества. Это два различных элемента, однако присутствия хотя бы одного из них достаточно, чтобы деяние могло считаться международным преступлением[12].

Проф. Бассиони рассуждает следующим образом: «Агрессия по своей природе составляет угрозу миру и безопасности, но не все акты агрессии фактически угрожают миру и безопасности человечества. Одновременно геноцид и преступления против человечности потрясают совесть человечества, но определенные случаи таких действий, возможно, не угрожают миру и безопасности. <...> Военные преступления время от времени могут угрожать миру и безопасности; однако их совершение – только обстоятельство ухудшения уже разрушенных мира и безопасности, потому что они совершаются во время вооруженного конфликта международного или немеждународного характера. Кроме того, степень, до которой военные преступления потрясают совесть человечества, может зависеть от контекста их возникновения и количественной и качественной природы совершенных преступлений»[13]. В то же время – и это следует особенно подчеркнуть – в современной доктрине международного права понятия «международный порядок» и «фундаментальные права человека» ни в коей мере не могут быть противопоставлены. Скорее, уважение к фундаментальным правам человека расценивается и как одна из важнейших составляющих мирового порядка, и как условие его соблюдения. «Злодеяния Второй мировой войны и послевоенное признание прав человека в ряду основополагающих принципов международного сообщества, – пишет американский исследователь Нихэл Бхута, – открыли путь к признанию широкомасштабных и серьезных посягательств на жизнь и физическую неприкосновенность в качестве угрозы международному сообществу»[14]. Совет Безопасности ООН в своей Резолюции об учреждении Международного трибунала по бывшей Югославии прямо охарактеризовал «вопиющие нарушения гуманитарного права», в частности, «убийства, массовое, организованное и систематическое задержание и изнасилование женщин и практику «этнической чистки» как «угрозу для международного мира и безопасности»[15].

В историческом решении МТБЮ по промежуточной апелляции Тадича указано, что предметная юрисдикция данного Трибунала, включающая военные преступления, преступления против человечности и геноцид, распространяется на преступления, которые «не затрагивают интересы только одного какого-либо государства, но потрясают совесть человечества»[16]. В обосновании этого Апелляционная камера, в частности, процитировала Решение Высшего Военного Трибунала Италии, в соответствии с которым «эти нормы из-за их огромного этического и морального содержания имеют не территориальный, но универсальный характер. <…> Солидарность наций, нацеленная на как можно большее облегчение ужасов войны, вызвала потребность создания правил, которые не признают границ, наказывая преступников везде, где они только могут находиться». В деле Эйхмана Верховный Суд Израиля подчеркнул, что международные преступления «составляют действия, которые вредят жизненным международным интересам, основам и безопасности международного сообщества и нарушают моральные ценности и гуманитарные принципы, содержащиеся в системах уголовного права, принятых цивилизованными нациями. <…> Такие преступления влекут за собой индивидуальную уголовную ответственность, ибо они бросают вызов основам международного сообщества и оскорбляют совесть цивилизованных наций. <…> Эти преступления суть международные преступления, в предотвращении которых заинтересованы все нации мира»[17]. Апелляционный и Кассационный суды Франции в деле бывшего шефа лионского гестапо Клауса Барбье указали, что «преступления против человечности не только подпадают под действие <…> внутригосударственного уголовного права, но и регулируются международным уголовным правом, которому понятия границ и норм о выдаче, вытекающих из них, абсолютно чужды»[18].

Вильям Шабас отмечает, что после Нюрнберга и принятия в 1948 г. Конвенции о предотвращении и наказании преступления геноцида, стала весьма распространенной идея о том, что данные преступления являются «международными» в силу свойственного им ужаса, а не потому, что их преследование требует международных усилий. Иными словами, согласно американским судьям,  «эти немногие преступления осуждены столь универсально, что лица, их совершающие, являются врагами всех людей. Поэтому любая нация, на территории которой находятся преступники, может наказывать их согласно своему закону, применимому к таким преступлениям»[19]. «Но это объяснение, – пишет проф. Шабас – имеет свои недостатки. Преступления типа убийства, изнасилования, сексуального злоупотребления детьми также «универсально осуждены», но не существует никакой тенденции, направленной на придание им статуса международных преступлений. <…> Есть  другое объяснение того, почему геноцид, преступления против человечности и военные преступления требуют международной криминализации: как правило, они совершаются государствами или, точнее, людьми, которые находятся в положении лидеров или руководителей этих государств. Поэтому такие преступления обычно избегают судебного преследования национальными судами, которые в обычном случае осуществляли бы по ним юрисдикцию. Другие преступления, которые «универсально осуждены» <…>, не требуют признания их международными потому, что государство, [обычно] осуществляющее юрисдикцию, почти неизменно желает преследовать их по суду»[20].

Шериф Бассиони также обращает внимание на решающее значение элемента явного или неявного участия государства в совершении международного преступления, «независимо от того, проявляется ли оно в действии или в упущении»[21].

Сходные мысли высказывает и Антонио Кассезе, обосновывая, почему дефиниция международных преступлений не включает в себя незаконный оборот наркотических и психотропных веществ, незаконную торговлю оружием, контрабанду ядерных и других потенциально опасных материалов или отмывание денег: «С одной стороны, этот широкий диапазон преступлений предусмотрен лишь в международных договорах и решениях международных организаций, но не в обычном праве. С другой стороны, такие преступления обычно совершают частные лица или преступные организации, и государства борются против них, зачастую официально объединяя свои усилия. Другими словами, эти преступления, как правило, совершаются против государства. Они обычно не совершаются при участии государств, а если и совершаются государственными агентами, то чаще всего действующими в личных интересах. Данные деяния национальное законодательство обычно расценивает как общеуголовные преступления».

В другом месте тот же автор подчеркивает: «Достоинства и недостатки уголовного преследования нарушений законов войны (и, более широко, международных преступлений) национальными судами должны быть оценены в свете фундаментального различия, отмеченного крупным голландским юристом-международником Бертом Рёлингом, между «индивидуальной» и «системной» преступностью. Первая охватывает преступления, совершенные комбатантами по их собственной инициативе и из «эгоистичных» побуждений <...>. Последняя относится к преступлениям, совершаемым в крупных масштабах, в основном для поддержания военных усилий, по требованию или по крайней мере при поддержке или терпимости правительственных структур (убийство гражданских лиц с целью терроризировать [гражданское население], отказ в пощаде, использование запрещенного оружия, пытки захваченных противников с целью получения информации и т.д.). Обычно «индивидуальная преступность» подавляется национальными властями (армейские командиры не любят этот тип недостойного поведения, так как это отрицательно сказывается на моральном духе армии и настраивает против нее вражеское население). В отличие от этого «системная преступность» подавляется только международными трибуналами или национальной юрисдикцией противника. Есть, конечно, исключения, типа дела Келли –типичного примера «системной преступности» (Рёлинг), возбужденное властями США под давлением американского и иностранного общественного мнения. Но в целом преследование «индивидуальной преступности» наблюдается более часто, чем преследование «системной преступности» по той простой причине, что последнее влечет оценку и осуждение всей правительственной системы, недостойного поведения самых высоких властных сановников»[22].

Таким образом, элемент государственного участия является важным аспектом при оценке опасности деяния, образующего международное преступление, и определяет необходимость противодействия таким преступлениям со стороны международного сообщества как такового.

Наконец, еще одной характеристикой международных преступлений является их не просто межгосударственная, а подлинно международная криминализация. Это означает, что правила, нарушение которых образует международные преступления, носят характер норм обычного международного права, либо, если эти правила содержатся в договорах, участниками которых не является подавляющее большинство государств, правовые принципы, лежащие в их основе, также являются частью обычного международного права или способствуют их активному становлению. Именно таким образом Генеральный Секретарь ООН и Судьи Международных трибуналов по Югославии и Руанде охарактеризовали нормы Дополнительных протоколов I и II к Женевским конвенциям[23].

 

На основе сказанного можно выделить основные признаки дефиниции международного преступления. Такие преступления:

&‐ совершаются физическими лицами;

– являются грубыми нарушениями общепризнанных норм международного права (то есть либо обычных норм, либо договорных норм, в основе которых лежат принципы, являющиеся частью обычного права), обязательных как для государств, так и для физических лиц, и нацеленных на защиту фундаментальных прав личности и (или) мирового правопорядка;

– влекут за собой индивидуальную уголовную ответственность по международному праву;

– как правило, прямо или косвенно поддерживаются государством либо совершаются при попустительстве или неспособности государства подавить данные преступления, что затрудняет или делает практически невозможным их уголовное преследование судами этого государства.

Последний признак является факультативным: он не составляет юридического элемента (квалифицирующего признака) всех международных преступлений. Однако в подавляющем большинстве случаев такое участие фактически присутствует. Именно это обстоятельство определяет необходимость преследования таких преступлений не только отдельными государствами, но международным сообществом в целом.

 

3.2. Правовые последствия признания деяния международным преступлением

Однако лучше всего природу рассматриваемых преступлений демонстрируют даже не их общие признаки, а те правовые последствия, которые проистекают из объявления того или иного деяния международным преступлением. Эти последствия еще ярче подчеркивают отличие международных преступлений от общеуголовных преступлений, предусмотренных во внутригосударственном праве.

Можно выделить шесть наиболее значимых последствий.

1) Международные преступления наказываются как таковые вне зависимости от того, наказуемы ли они по внутригосударственному праву (см. подробно раздел 5.2).

2) Международные преступления могут преследоваться судами, которые при обычных обстоятельствах не обладали бы по ним юрисдикцией[24]. Это означает, что лица, предположительно ответственные за такие преступления, в принципе могут быть преданы суду и наказаны любым государством, независимо от любой территориальной связи с преступлением, независимо от гражданства преступника или жертвы и независимо от того, затрагивает ли данное преступление безопасность или национальные интересы данного государства. Другими словами, судебное преследование может быть осуществлено судом даже при отсутствии традиционных оснований для юрисдикции (см. подробно раздел 4.1). Кроме того, государства либо непосредственно, либо через свое участие в международных организациях могут расследовать международные преступления и осуществлять судебное преследование подозреваемых, учреждая для этого международные или смешанные (гибридные) суды (см. подробно раздел 4.2.1)[25]. Две эти формы компетенции судов по международным преступлениям обобщенно именуются «международной юрисдикцией». В первом случае, когда преследование осуществляет иностранный суд, обычно используется более узкий термин «универсальная юрисдикция» (подробно см. раздел 4.2.3).

3) Суд может наделяться временной юрисдикцией по международным преступлениям, совершенным до учреждения этого суда[26]. Разумеется, это правило ограничено лишь случаями, когда такие преступления уже были криминализированы в международном праве на момент их совершения, что гарантирует соблюдение принципа неретроактивности закона (см. выше, раздел ).

4) Международные преступления смягчают традиционные нормы, касающиеся иммунитета глав государств и иных высших должностных лиц от судебного преследования[27]. Это означает, что если лицо, совершившее такое преступление, действовало de jure в официальном качестве как высокий государственный чиновник или de facto как представитель государства, от имени которого было совершено запрещенное деяние, на такое лицо не распространяется неприкосновенность от гражданской или уголовной юрисдикции иностранных государств и компетентных международных судов. Исключение составляют действующие главы государств, министры иностранных дел и дипломатические представители, которые пользуются неприкосновенностью от юрисдикции иностранных судов до тех пор, пока не покинут данный пост[28] (подробно см. раздел 5.4).

5) По крайней мере к ряду классов международных преступлений: геноциду, преступлениям против человечности, пыткам и военным преступлениям – не могут применяться сроки давности[29] (подробно см. раздел 5.6).

6) Акты амнистии в отношении международных преступлений, принятые властями государства, гражданами которого являются предполагаемые преступники или на территории которого были совершены предполагаемые преступления, не связывают суды других государств и международные суды[30] (подробно см. раздел 5.5).

 

3.3. Классификация международных преступлений

Становление понятия международного уголовного преступления – продукт развития международного права главным образом в XX веке, хотя его корни можно найти в и более ранних исторических эпохах. Поскольку отдельные классы международных преступлений были признаны таковыми не сразу, удобнее всего рассмотреть их появление и развитие в исторической ретроспективе.

Важнейшей особенностью международных преступлений следует считать их принципиальную подсудность суду любого государства, которое желает и имеет возможность осуществить в их отношении уголовное преследование. Это отличает их от обычных преступлений, преследование которых тесно связано с доктриной государственного суверенитета. Традиционно исключением являлось пиратство: пираты рассматривались как враги всего человеческого рода (hostes humani generis), и любое государство, захватившее пирата, могло судить его своим судом вне зависимости от подданства преступника и его жертв[31]. Однако, в соответствии с современной доктриной международного уголовного права, пиратство уже не может считаться международным преступлением «в чистом виде»: обычно оно не совершается при участии государств и поэтому не требует международной криминализации.

Шесть перечисленных ниже классов международных преступлений безусловно считаются таковыми в обычным международным праве. Они разделяются на две подгруппы. Первая  охватывает так называемые «основные преступления», которые, как принято полагать, включают самые отвратительные злодеяния: военные преступления, преступления против человечности и геноцид. Вторая подгруппа включает в себя агрессию, пытки (как самостоятельное международное преступление, отличное от пыток как одной из форм военных преступлений и преступлений против человечности) и международный, финансируемый государством либо поддерживаемый государством терроризм (также самостоятельное преступление, отличное от терроризма как формы военного преступления и преступления против человечности). В настоящее время три эти преступления по различным причинам не подпадают под юрисдикцию ни одного из международных судов[32]. Как будет показано ниже (см. главу 18), актуальностью для настоящего исследования обладают лишь сведения о преступлениях «основной» категории. Поэтому на них мы остановимся подробнее. Об остальных мы упомянем лишь в общих чертах.

 

3.3.1 Возникновение и развитие доктрины военного преступления

По времени становления наиболее ранним классом международных преступлений в современном значении этого термина  являются военные преступления, или как они именуются более традиционно, «нарушения законов и обычаев войны». Становление дефиниции военных преступлений неразрывно связано с развитием «права войны», точнее, той его отрасли, которая впоследствии получила название «международного гуманитарного права». Еще в древности и в средние века нарушение некоторых обычных или кодифицированных правил «благородства» в отношении вышедшего из строя противника, вражеского мирного населения, а также вероломство, подлежали, как минимум, общественному осуждению. Иногда такие нарушения влекли ответственность по внутреннему праву. Так, в указе, опубликованном в 1386 году королем Англии Ричардом II, устанавливалась ответственность за поведение при проведении военных действий, и под страхом смерти были запрещены насилие над женщинами и невооруженными священниками, сжигание домов и осквернение церквей.

Принципы подобной ответственности были включены в Орлеанское Постановление, выпущенное французским королем Карлом VII в 1439 г., в указы, выпущенные королем Фердинандом Венгерским в 1526 г., императором Максимилианом II в 1570 г. (гуманитарные правила установлены в статьях 8 и 9) и королем Швеции в 1621 г. Статья 100 Военного Уложения, утвержденного Густавом II Адольфом, устанавливает, в частности, что никто не должен «тиранствовать над любыми священнослужителем, старыми людьми (мужчинами или женщинами), сумасшедшими и детьми»[33].

Подобная же ответственность предусматривалась в ряде отечественных правовых актов. Так, юрисдикция воеводских судов и судов полковых судей, действовавших на основе Устава ратных, пушкарских и иных дел (1621) распространялась в том числе на ограбления церквей, занятие их на постой, разорение мельниц. Согласно Соборному уложению царя Алексея Михайловича (1649), к преступлениям, совершаемым во время военных действий, относились преступления против местных жителей на занятых у неприятеля территориях, в том числе причинение им убытков при покупке припасов, потрава хлеба и употребление его в корм лошадям. «Артикулом воинским» Петра I предусматривалась уголовная ответственность за ограбление и разрушение церквей и больниц, убийство и причинение «обид» женщинам, детям, священникам и старикам, причинение убытков со стороны постояльца хозяину дома и членам его семьи, нанесение им побоев и оскорблений, разрушение строений, дворов, порча огородов, потрава посевов и т.п.[34]

Первый случай «международного» судебного преследования за военные преступления историки права усматривают в Решении специального трибунала Священной Римской Империи 1474 г. по делу Петера фон Хагенбаха. Хагенбах был признан коллегией из двадцати восьми судей, представлявших союзнические государства, виновным в убийстве, изнасиловании и других преступлениях «против закона Божеского и человеческого», которые «он, как рыцарь, имел обязанность предотвратить». По приговору Суда обвиняемый был лишен рыцарства и казнен.

 

Карл Смелый, Герцог Бургундии (1433-1477), утвердил Петера фон Хагенбаха наместником укрепленного города Брейсах на Верхнем Рейне. С целью подавления воли к сопротивлению, наместник создал в городе атмосферу террора. Убийства, изнасилования, незаконное налогообложение и произвольная конфискация частной собственности стали универсальными методами управления, приведшими к значительному сокращению численности населения. Подобные же действия совершались и против жителей соседних территорий, в том числе швейцарских торговцев на их пути к ярмарке Франкфурта. Коалиция (Австрия, Франция, Берн и города Верхнего Рейна) блокировала Брейсах и в 1477 году разгромила войска наемников Петера фон Хагенбаха. После пленения Хогенбаха эрцгерцог Австрии, под чьим командованием освобождался Брейсах, установил специальный суд, состоящий из 28 судей – представителей Коалиции стран и городов. На суде Эрцгерцог выступил в качестве истца и обвинил Петера фон Хагенбаха в том, что он своими действиями «втоптал в грязь законы Божеские и человеческие». Более конкретно, ответчик был обвинен в организации убийств, изнасилований и лжесвидетельстве. Были представлены факты, когда наемники, подчиненные подсудимому, убивали мужчин в тех домах, где они останавливались, и по своей прихоти расправлялись с  женщинами и детьми. Защита построила свои доводы на обязанности обвиняемого в исполнении приказа и заявила, что «Сэр Петер фон Хагенбах не может признавать иного судью и господина, кроме герцога Бургундского», чьи приказы и распоряжения он оспаривать не мог. Обвинение утверждало, что исполнитель только исполнителем не бывает и сам принимает решения. Это основное соображение подтверждалось тем, что сам герцог приказами о назначении Петера фон Хагенбаха дал ему неограниченные полномочия, признавая post factum «все, что делается от его имени». Обвиняемый просил об отсрочке, чтобы затребовать подтверждение от герцога Бургундского, но суд отказал ему в ходатайстве, поскольку преступления ответчика уже были установлены вне сомнения. В итоге суд определил, что обвиняемый виновен, и лишил его звания рыцаря, отменяя тем самым своеобразный иммунитет от наказания[35].

Однако это решение следует считать нехарактерным для своего времени исключением: в абсолютном большинстве случаев на протяжении человеческой истории такие действия оставались безнаказанными или даже рассматривались как «законное право победителя».

Появление дефиниции военных преступлений как класса международного преступления следует отнести ко второй половине XIX века. Оно стало следствием кодификации «законов войны» сначала в национальном, а затем и в международном праве.

Так, статья 44 Кодекса Либера (Инструкции полевым войскам Северо-Американских Соединенных Штатов, составленные профессором права Колумбийского университета Фрэнсисом Либером и опубликованные в Общем приказе № 100 президента Авраама Линкольна, Вашингтон, 24 апреля 1863 г.) гласит, что «всякое бессмысленное насилие, совершаемое против жителей в оккупированной стране, уничтожение собственности, <...> всякое ограбление, мародерство или дезертирство <...> и всякое насилие, истязание, искалечение или убийство таких жителей» являются наказуемыми. В Статье 47 определено, что «преступления подлежат наказанию всеми установленными санкциями»; согласно санкции за «поджег, убийство, искалечение, нападение и ограбление на дороге, кражу, кражу со взломом, мошенничество, подлог и насилие», преступления, совершенные американским солдатом на территории противника, рассматриваются, как если бы они произошли «дома».

Лица, обвинявшиеся в таких преступлениях, могли быть наказаны не только судами их собственного государства (по принципу гражданства преступника), но и судами противника (по принципу гражданства жертвы). Конец XIX и начало XX века демонстрируют целый ряд таких судебных процессов, в которых проявились обе эти тенденции[36]. Следует однако отметить, что перед судами, как правило, представали преступники очень невысокого ранга.

Первые призывы основать международный трибунал для уголовного преследования лиц, виновных в совершении массовых тяжких преступлений во время военных действий, прозвучали в 1872 году из уст основателя Международного Комитета Красного Креста Густава Муанье в связи со злодеяниями, совершенными в ходе франко-прусской войны[37]. Основанная на доктрине абсолютного суверенитета, позиция государств по этому вопросу не позволила тогда реализовать эти поистине пророческие идеи. Однако, по мере развития практики международных соглашений, в особенности после кодификации «законов и обычаев войны» в ходе Гаагских мирных конференций 1899 и 1907 гг., вопрос и о международном преследовании их серьезных нарушений, а также о привлечении к ответственности высших должностных лиц, ответственных за эти нарушения, начал ставиться уже государствами.

Первая заметная попытка такого рода была предпринята после Первой мировой войны в  ходе Предварительной Мирной конференции 1919 года в Версале[38]. Созданная ей «Комиссия по вопросам ответственности авторов войн», состоявшая из пятнадцати видных юристов, должна была разрешить вопрос о том, существуют ли какие-либо основания для обвинения подданных Германии и ее союзников в нарушении международного права. Эта же комиссия составила первый подробный международный перечень военных преступлений. В отношении лиц, которые были названы Конференцией в качестве подозреваемых, Комиссия предварительно установила факт их виновности «в нарушении законов и обычаев войны и законов человечности». Члены комиссии заключили, что «они подлежат  уголовному преследованию»,  и предложили создать для этого международный трибунал[39]. Однако в тот исторический период данное предложение также осталось «благим намерением»: в результате дипломатических разногласий между союзниками данный судебный орган  создан не был, а Германия заявила о категорическом отказе в выдаче подозреваемых. Немецкий император Вильгельм II, который должен был предстать перед судом (будучи виновным в соответствии со статьей 227 Версальского договора «в тяжком оскорблении морали и нерушимости международных договоров»), получил убежище в Голландии. Нидерланды отказались выдать кайзера союзникам. В порядке компромисса немецкое руководство судило лиц, обвиняемых в совершении военных преступлений, Имперским Военным судом в Лейпциге[40]. Однако из нескольких сот подозреваемых, дела которых были переданы союзниками немецкой юстиции, осуждены были в итоге лишь несколько человек, а само наказание носило символический характер. Например, майор Стенгер, отдавший приказ об убийстве всех раненных на поле боя французских солдат, был признан виновным в причинении смерти через преступную халатность и приговорен к двум годам тюремного заключения[41]. Как пишет Роберт Крайер, наследие Лейпцига – это «опасение, что государство вряд ли будет активно преследовать своих подданных [обвиняемых в международных преступлениях] в своих собственных судах, и поэтому необходимы международный контроль или международное разбирательство, либо преследование судами другого государства»[42].

Военные преступления впервые подверглись международному судебному преследованию лишь в Нюрнберге[43]. Судьи Нюрнберга отметили, что запрещение военных преступлений было частью обычного международного права уже в 1907 г. Нюрнбергский и Токийский трибуналы, а также издание державами-победительницами Закона Контрольного Совета № 10, дали существенный толчок для преследования военных преступников национальными судами. В связи с этим рядом государств были приняты соответствующие внутренние законы. Однако следует признать, что до новейшего периода этот законодательный потенциал, за редчайшим исключением, использовался только против лиц, совершивших военные преступления в период Второй мировой войны. Еще одной существенной особенностью «постнюрнбергского» этапа было то, что дефиниция военного преступления применялась только к нарушениям, совершенным в ходе международных вооруженных конфликтов.

Началом новейшего периода развития международного уголовного права послужило учреждение и деятельность двух Специальных международных трибуналов ООН: в 1993 г. по бывшей Югославии и в 1994 г. по Руанде. Важнейшим последствием этого этапа стало распространение дефиниции военного преступления на деяния, совершенные во время вооруженного конфликта немеждународного характера, и реальное судебное преследование лиц, совершивших такие преступления. Деятельность данных трибуналов дала мощный толчок к преследованию военных и иных международных преступлений национальными судами.

В настоящее время под военными преступлениями понимаются деяния, совершенные в ходе вооруженного конфликта как международного, так и немеждународного характера, являющиеся серьезными нарушениями норм  гуманитарного права, вызывающие серьезные последствия для жертв и влекущие, по международному праву, индивидуальную уголовную ответственность (развернутое определение военного преступления см. в разделе 10.1).

 

3.3.2 Возникновение и развитие доктрины преступления против человечности

Упоминание о «законах человечности» как источнике «начал международного права», определяющих поведение представителей воюющих сторон, содержится уже в поправке Мартенса, принятой Брюссельской конференцией 1874 года и повторенной в Преамбуле к Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года.  По мнению Шерифа Бассиони, эту Преамбулу можно считать юридическим основанием для криминализации преступлений против человечности[44].

Непосредственно термин «преступление против человечности» впервые был использован в 1915 году в объединенной декларации правительств Франции, Великобритании и России, которая осудила резню более чем миллиона армян, предпринятую по распоряжению турецкого правительства. В частности, в декларации говорилось: «Ввиду этих новых преступлений Турции против человечности и цивилизации, Союзнические правительства публично заявляют Высокой Оттоманской Порте, что они будут считать лично ответственными за эти преступления всех членов Оттоманского правительства и тех из ее агентов, которые вовлечены в эту резню»[45]. В первоначальном тексте, подготовленном российским министром иностранных дел Сергеем Дмитриевичем Сазоновым, содержалась фраза о преступлениях «против христианства и цивилизации». Однако глава французского министерства иностранных дел Делассе, справедливо опасаясь, что отсылка лишь к христианству может быть воспринята мусульманами, населяющими колонии, как знак предвзятого к ним отношения, предложил термин «преступления против человечности». Это предложение было принято и вошло в окончательный текст[46].

Термин «преступления против человечности» употреблялся в последующих заявлениях государств, касающихся Первой мировой войны. По предложению «Комиссии по вопросам ответственности авторов войн» (1919 г.) юрисдикция планировавшегося на Версальской конференции 1919 года международного трибунала должна была охватывать «преступления против человечности». Однако представители США парализовали это решение. Они заявили, что «если законы и обычаи войны являются неизменным стандартом, который мы черпаем в авторитетных исследованиях по праву и международной практике, то представление о законах и принципах человечности у каждого свое, поэтому их надо исключить из предмета судебного рассмотрения, даже при отсутствии иных к этому оснований, особенно если речь идет о суде, на который возложено применение норм уголовного права»[47].

Первым международным инструментом кодификации преступлений против человечности стал Устав Нюрнбергского трибунала[48]. Решение предоставить Международному военному трибуналу юрисдикцию по таким преступлениям «следовало из решения союзников не ограничить их карательные полномочия преследованием тех, кто совершил военные преступления в традиционном смысле, но распространить их и на лиц, которые совершили другие тяжкие преступления, находящиеся вне диапазона традиционных военных преступлений, где жертва не имела гражданства или имела то же гражданство, что и преступник»[49].

Во время Второй мировой войны некоторые из наиболее отвратительных зверств, совершенных нацистами, не были прямо запрещены традиционным международным правом. «Законы войны запрещали только те нарушения, которые были направлены против противника и вражеского гражданского населения, тогда как немцы совершили жестокости также по политическому и расовому признакам против их собственных граждан: евреев, членов профсоюзов, социал-демократов, коммунистов, цыган, членов Церкви. Кроме того, в 1945 году такие действия, как простое преследование по политическим или расовым мотивам, не были запрещены, даже если совершались против гражданских лиц оккупированных территорий»[50].

Учитывая это, ст. 6(с) Устава Международного военного трибунала была сформулирована следующим образом:

«преступления против человечности, а именно: убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении любого гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет».

Термин «против любого гражданского населения» подчеркивает, что преступления против человечности могут совершаться как против иностранных подданных, так и против собственных граждан и лиц без гражданства.

Таким образом, в Нюрнберге были определены основные черты дефиниции преступлений против человечности, отличающие их от традиционного понятия военных преступлений — а именно то, что они могут совершаться против «любого» гражданского населения, и то, что они совершаются в широком масштабе.

В отличие от преступления агрессии и военных преступлений, Нюрнбергский трибунал не рассматривал подробно вопрос о законности включения преступлений против человечности в его Устав, т.е. о существовании запрещения совершения такого рода преступлений в обычном международном праве на момент их совершения нацистскими преступниками. Он лишь отметил, что «с начала войны в 1939 году военные преступления были совершены в обширном масштабе и являлись также преступлениями против человечности»[51]. Таким образом, включение преступлений против человечности в Лондонский статут было оправдано их отношением к военным преступлениям, общепринятая природа запрещения которых была установлена, и предназначалось для заполнения пробелов их традиционного определения[52]. Дополнительно судьи Нюрнберга отметили, что в отношении применяемого права Устав является «решающим» источником права, связывающим Трибунал, и что включение в его текст преступлений против человечности «отражает состояние международного права на момент его [Трибунала] существования и, в этом смысле, – самостоятельный вклад [Трибунала] в международное право»[53].

Рассуждая о том, почему до 1945 года преступления против человечности не были явно предусмотрены международным правом, Шериф Бассиони указывает, что новые законы зачастую просто являются ответом на такие проблемы, вероятность возникновения которых ранее невозможно было вообразить. Обращаясь к событиям 1932-1945 гг., он пишет: «Факты, которые положили начало «преступлениям против человечности», были столь непредвиденно варварскими и столь значительными, что никакой определенной положительной [нормы] международного права, определенно покрывающей все ужасные деяния, которые были совершены в этот период времени нацистским режимом, не существовало. Просто это была ситуация, когда факты вышли за пределы того, что установило международное право. Вследствие того, что они были столь очевидно незаконны по своей природе, закон просто не упоминал такие злодеяния определенно. Действительно, закон редко ожидает невероятного»[54].

Комментируя это мнение, Якоб Реймер указывает: «Хотя послевоенное международное право того времени определенно не покрывало ранее невероятные события, такие как Холокост, все же это не было первым случаем массовых злодеяний. Это было однако первым случаем, когда у нескольких стран появилась политическая воля и возможность объединить усилия для развития международного права в этом направлении»[55].

В юридической науке вопрос о том, был ли авторами Лондонского статута нарушен принцип неретроактивности при введении нового класса преступлений, до сих пор остается дискуссионным. Так это или нет, дальнейшее развитие международного права превратило дефиницию преступлений против человечности в обычно-правовую норму.

Юрисдикция по преступлениям против человечности была включена в Устав трибунала для Дальнего Востока (Токийский устав)[56] и Закон Контрольного Совета № 10[57]. Условия наказания данных преступлений были включены в мирные договоры с Италией, Румынией, Болгарией и Финляндией[58]. Запрещение преступлений против человечности было впоследствии подтверждено Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН № 95 (I) от 11 декабря 1946 г., единогласно подтвердившей «принципы международного права, признанные Статутом Нюрнбергского трибунала и нашедшие выражение в его решении», и затем в 1950 году – в Нюрнбергских Принципах[59]. Последующая кодификация международного права в Конвенциях по геноциду, апартеиду и – недавно – по насильственным исчезновениям подтвердили общепринятый статус запрещения преступлений против человечности как международных преступлений. Преступления против человечности были включены в уставы всех международных уголовных трибуналов и гибридных судов, созданных после Нюрнберга.

Осторожно вводя новый класс преступлений, конструкторы Лондонского статута связали преступления против человечности «с любыми преступлениями в пределах юрисдикции трибунала», т.е. с военными преступлениями и преступлениями против мира, которые считались традиционными. Это означало, что они могли преследоваться по суду и быть наказуемыми только в пределах контекста войны или агрессии[60]. Однако дальнейшее развитие международного права устранило эту связь. В современном международном праве преступления против человечности запрещены и наказуемы вне зависимости от того, совершены ли они во время войны или в мирное время[61] (подробнее см. раздел 12.4).

 

Иными словами, современное международное обычное право подразумевает под преступлениями против человечности особенно одиозные нарушения фундаментальных прав человека (на жизнь, свободу и личную неприкосновенность, защиту от пыток и т.п.), когда они являются частью широкомасштабного или (и) систематического нападения на любое гражданское население (развернутое определение см. в разделе 12.1).

 

3.3.3. Возникновение и развитие доктрины преступления геноцида

Преступление геноцида – наиболее поздняя по времени формирования дефиниция международного уголовного преступления из числа «основных». Хотя массовое истребление людей по признаку принадлежности к какой-либо устойчивой группе с намерением уничтожить ее полностью или частично неизменно осуждалось международным сообществом как наиболее тяжкая форма преступления против человечности, отдельный термин для этого преступления был найден лишь в 1944 г. Международное запрещение данного вида поведения и выделение его в качестве самостоятельного преступления относится к 1948 году. Таким образом, даже на момент Нюрнбергского процесса преступление геноцида еще не было криминализировано в международном  праве. Поэтому массовое уничтожение нацистами евреев и представителей других этнических групп было квалифицировано Трибуналом как преступление против человечности в виде преследования[62].

Геноцид по праву считается самым тяжким международным преступлением. Оно часто определяется как «преступление преступлений»[63].  Как установил Международный суд ООН, а затем и Международные трибуналы по Югославии и Руанде, запрещение геноцида является нормой jus cogens[64].

Авторство термина «геноцид» принадлежит польскому юристу-криминологу профессору Рафаэлю Лемкину (Лемке). Этимология этого термина несколько неоднозначна. Геноцид – гибридное слово, восходящее к двум языкам – греческому и латинскому. И если латинский источник неологизма (глагол «caedere» – убивать) ясен, то греческую часть слова можно вывести из двух форм: «genos» – род, племя, либо «genesis» – происхождение. Соответственно, буквальным значением термина геноцид является убийство по признаку  принадлежности к какому-либо этносу, либо по признаку происхождения[65].

Толчком к выделению отдельного состава международного преступления в форме геноцида послужили факты массового и систематического истребления национальных групп, «потрясшие совесть человечества» в XX веке. Это прежде всего истребление армян на территории Турции в 1915-1920 гг. и уничтожение евреев, цыган и других этнических групп нацистами накануне и в период Второй мировой войны.

Термин «геноцид» явился неологизмом, обозначающим известное на момент его создания, но формально безымянное преступление. «В октябре 1933 г. на 5-й Конференции по унификации международного уголовного права, — пишет Ив Тернон, — профессор Рафаэль Лемкин предложил объявить “delicitio juris gentium” действия, направленные на уничтожение этнических, религиозных и социальных сообществ. Он разделил такие действия на две группы: агрессия против физических или социальных лиц как членов данного сообщества (“варварство”) и разрушение культурных ценностей (“вандализм”) и предложил проект международной конвенции об ответственности за эти преступления. Проект кодекса об ответственности был представлен двумя годами позже в Бухаресте профессором Пеллой. Он предложил создать международный суд, обеспечивающий защиту прав человека и гражданина от патологических эксцессов национального государства. Лига Наций имела возможность учредить такой орган, но она ограничилась тем, что в 1937 г. разработала Конвенцию об ответственности за международный терроризм. Таким образом, “безымянное преступление” <...> законодательно не было оформлено»[66].

Сам термин «геноцид» был найден тем же Рафаэлем Лемкиным позднее – в конце Второй мировой войны. В 1944 г. он опубликовал книгу «Axis Rule in Occupied Europe» (Основное правило в оккупированной Европе). В этой работе он обратился к анализу нацистских зверств на оккупированных территориях.

«Под геноцидом, – пишет профессор Лемкин, – мы понимаем уничтожение нации или этнической группы <…>. В целом геноцид не обязательно означает моментальное уничтожение нации <...>. Он, скорее, предполагает координированный план действий, направленный на разрушение основ существования национальных групп, с целью искоренения самих этих групп. Составные части такого плана – уничтожение политических и общественных институтов, культуры, языка, национального самосознания, религии, экономических основ существования национальных групп, а также лишение личной безопасности, свободы, здоровья, достоинства и самих жизней людей, принадлежащих к этим группам. Геноцид направлен против национальной группы как целого, и предпринимаемые действия обращены против людей не как отдельных личностей, а именно как членов национальной группы»[67].

Данное здесь определение преступления геноцида (более узкое по сравнению с «delicitio juris gentium» 1933-го года) стало основой для его последующего формулирования в международных документах.

Преступление геноцида не было предусмотрено уставом Международного военного Трибунала. Геноцид упоминался в ходе Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками еще не как самостоятельное преступление, а, скорее, как одна из форм преступления против человечности в виде преследования. В обвинительном акте от 18 октября 1945 г. сказано, что обвиняемые «осуществляли намеренный и систематический геноцид, то есть истребление расовых и национальных групп, истребление гражданского населения части оккупированных территорий с целью уничтожения определенных народов и классов, определенных национальных, этнических и религиозных групп, особенно евреев, поляков и цыган, а также других»[68]. Как видно из данной цитаты, понятие объекта геноцида трактовалось Прокурором шире, чем у Лемкина, и включало не только расовые, национальные и религиозные группы, но и «классы». Лица, виновные в данных деяниях, были осуждены Трибуналом по ст. 6(с) Лондонского статута, т.е. за преступления против человечности[69].

Следующим этапом международно-правовой криминализации преступления геноцида стала Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН о предупреждении преступления геноцида от 11 декабря 1946 г. В этом документе данному преступлению давалась следующая характеристика: «Геноцид означает отказ в признании права на существование целых человеческих групп, подобно тому, как человекоубийство означает отказ в признании права на жизнь отдельных человеческих существ; такой отказ в признании права на существование оскорбляет человеческую совесть, влечет большие потери для человечества, которое лишается культурных и прочих ценностей, представляемых этими человеческими группами, и противоречит нравственному закону, духу и целям ООН. Можно указать на многочисленные преступления геноцида, когда полному или частичному уничтожению подверглись расовые, религиозные, политические и другие группы. Наказание за преступление геноцида является вопросом международного значения». Здесь объект преступления трактуется еще достаточно широко, включая в себя «политические и другие группы».

В деле Гесса, рассмотренном в 1948 г. Польским военным судом, и в деле Грейфелта и других, рассмотренном в том же году Военным трибуналом Соединенных Штатов в Нюрнберге, геноцид упоминался в качестве формы преступления против человечности[70].

Окончательное оформление дефиниции преступления геноцида и его международное запрещение произошло с принятием Конвенции «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него», утвержденной Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 г. (вступила в силу 12 января 1961 г.). К разработке текста Конвенции был привлечен широкий круг экспертов, включая и самого автора термина — профессора Лемкина. Результатом этой работы стало сужение круга групп, являющихся объектом преступления, и ясная концепция субъективной стороны преступления, выраженной в специальном намерении.

В настоящий момент, в соответствии с данной конвенцией, под преступлением геноцида понимается ряд бесчеловечных действий, совершаемых с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую (развернутое определение см. в разделе). Политические группы, в соответствии с Конвенцией, исключены из числа групп, в отношении которых может быть совершен геноцид. Действия, направленные на уничтожение таких групп, могут быть квалифицированы как преступление против человечности в виде преследования (см. раздел 13.9).

Геноцид, первоначально рассматривавшийся как одна из форм преступления против человечности, в настоящее время образует самостоятельный класс международных преступлений.

 

3.3.4 Доктрина преступления агрессии в международном праве

Агрессия, то есть развязывание войны в нарушение международных соглашений, начала рассматриваться как международно-противоправное деяние еще с начала XX столетия. Разработанный Лигой Наций типовой договор о взаимной помощи 1923 года, Декларация об агрессивных войнах 1927 г. и многосторонний Парижский пакт об отказе от войны как орудия национальной политики 1928 г. объявляли агрессивную войну грубым нарушением международного права[71]. Одно из наиболее полных определений агрессии было дано в статье II Лондонской конвенции об определении агрессии от 3 июля 1933 г.[72]

Статья 6 (а) Устава Международного военного трибунала впервые ясно определила агрессию как международное преступление:

«Следующие действия или любые из них являются преступлениями, подлежащими юрисдикции Трибунала и влекущими за собой индивидуальную ответственность:

а) преступления против мира, а именно: планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны или войны в нарушение международных договоров, соглашений или заверений, или участие в общем плане или заговоре, направленных к осуществлению любого из вышеизложенных действий».

После Нюрнберга и вплоть до создания Международного уголовного суда ни один международный суд не наделялся юрисдикцией по преступлению агрессии. После 1946 г. ни один международный или национальный уголовный суд не рассматривал данное преступление, хотя в нескольких случаях Совет Безопасности ООН решил, что акт агрессии был совершен государствами[73]. 14 декабря 1974 г. на XXIX сессии Генеральная Ассамблея ООН приняла Резолюцию 3314 «Определение агрессии».

Главной особенностью преступления агрессии является то, что оно может совершаться только от лица государства[74] в связи с вооруженными конфликтами, носящими международный характер, или по крайней мере включающим элементы международного вооруженного конфликта (например, посылка от имени государства вооруженных групп, действующих против другого государства)[75].

Первоначальная редакция Римского статута в ст. 5 уже предусматривала юрисдикцию по агрессии, однако государства-участники смогли договориться о приемлемом определении данного преступления не сразу. В 2002 году на основе резолюции Ассамблеи государств – участников Статута МУС была создана Специальная рабочая группа по агрессии.

 

11июня 2010 г. конференция государств-участников Международного уголовного суда консенсусом приняла Резолюцию «Преступление агрессии», которая включила в Римский статут статью 8-бис, определяющую данное преступление:

1. Для целей настоящего Статута «преступление агрессии» означает планирование, подготовку, инициирование или осуществление лицом, которое в состоянии фактически осуществлять руководство или контроль за политическими или военными действиями государства, акта агрессии, который в силу своего храктера и масштабов является грубым нарушением Устава Организации Объединенных Наций.

2. Для целей пункта 1 «акт агрессии» означает применение вооруженной силы государством против суверенитета, территориальной неприкосновенности или политической независимости другого государства или каким-либо другим образом, несовместимым с Уставом Организации Объединенных Наций. Любое из следующих действий, независимо от объявления войны, будет квалифицироваться в соответствии с Резолюцией 3314 (XXIX) Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций от 14 декабря 1974 года в качестве акта агрессии:

a) вторжение или нападение вооруженных сил государства на территории другого государства или любая военная оккупация, какой бы временный характер она ни носила, являющаяся результатом такого вторжения или нападения, или любая аннексия с применением силы на территории другого государства или ее части;

b) бомбардировка вооруженными силами государства территории другого государства или применение любого оружия государством против территории другого государства;

c) блокада портов или берегов государства вооруженными силами другого государства;

d) нападение вооруженными силами государства на сухопутные, морские или воздушные силы или морские и воздушные флоты другого государства;

e) применение вооруженных сил одного государства, находящихся на территории другого государства по соглашению с принимающим государством, в нарушение условий, предусмотренных в соглашении, или любое продолжение их пребывания на такой территории по прекращении действия соглашения;

f) действие государства, позволяющее, чтобы его территория, которую оно предоставило в распоряжение другого государства, использовалась этим государством для совершения акта агрессии против третьего государства;

g) засылка государством или от имени государства вооруженных банд, групп, иррегулярных сил или наемников, которые осуществляют акты применения вооруженной силы против другого государства, носящие столь серьезный характер, что это равносильно перечисленным выше актам или его значительному участию в них».

 

В соответствии со статьей 15-бис, также включенной в Римский статут данной Резолюцией, Суд может осуществлять юрисдикцию только в отношении преступлений агрессии, совершенных один год спустя с момента ратификации или принятия настоящих поправок тридцатью государствами-участниками. Кроме того, данная статья содержит еще несколько «фильтров», которые должны быть пройдены для возбуждения Прокурором дела.

 

 

3.3.5 Пытка, как самостоятельное международное преступление

Применение пытки не только является одним из составов военного преступления (когда они совершаются в контексте вооруженного конфликта) и преступления против человечности (когда они являются частью массового или систематического нападения на гражданское население), но и образуют сейчас самостоятельное (дискретное) международное преступление. Его кримин ализация в обычном международном праве стала возможной после принятия в 1984 году Конвенции против пыток и появления обширного национального и международного прецедентного права по данному вопросу. В настоящее время под пыткой в международном праве понимается

«любое действие, которым какому-либо лицу умышленно причиняется сильная боль или страдание, физическое или нравственное, чтобы получить от него или от третьего лица сведения или признания, наказать его за действие, которое совершило оно или третье лицо или в совершении которого оно подозревается, а также запугать или принудить его или третье лицо, или по любой причине, основанной на дискриминации любого характера, когда такая боль или страдание причиняются государственным должностным лицом или иным лицом, выступающим в официальном качестве, или по их подстрекательству или с их ведома или молчаливого согласия. В это определение не включаются боль или страдания, которые возникают лишь в результате законных санкций, неотделимы от этих санкций или вызываются ими случайно»[76].

 

3.3.6 Международный терроризм

Следует признать, что вопрос о том, существует ли дискретное международное преступление терроризма, до сих пор остается дискуссионным. Терроризирование гражданского населения является отдельным составом военного преступления. Для того, чтобы акт терроризма был признан  военным преступлением, должна быть установлена связь между террористическим актом и международным либо внутренним вооруженным конфликтом. Терроризм также может составить преступление против человечности, проявляясь в виде истребления, пыток, изнасилований, преследования или «других бесчеловечных актов», если он является частью широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население[77], либо если единственный теракт имеет экстраординарные масштабы, будучи направленным против значительного числа жертв. Существует мнение, что государства так и не согласовали определение терроризма как отдельного преступления в международном праве. Однако авторы склонны согласиться с Антонио Кассезе, который убедительно показывает, что в обычном международном праве определение преступления  терроризма существует[78]. Об этом говорит обширная практика государств, значительное количество международных соглашений в области борьбы с терроризмом и прецедентное право.

Авторитетное определение терроризма содержится в Международной конвенции о борьбе с финансированием терроризма от 9 декабря 1999 г. Это:

«любое <...> деяние, направленное на то, чтобы вызвать смерть какого-либо гражданского лица или любого другого лица, не принимающего активного участия в военных действиях в ситуации вооруженного конфликта, или причинить ему тяжкое телесное повреждение, когда цель такого деяния в силу его характера или контекста заключается в том, чтобы запугать население или заставить правительство или международную организацию совершить какое-либо действие или воздержаться от его совершения».

Данное определение ясно исключает из понятия терроризма нападения, направленные против комбатантов противника, когда они являются законной военной целью. Это особенно важно подчеркнуть, т.к. российские суды в контексте вооруженного конфликта на Северном Кавказе часто признают актами терроризма нападения боевиков на воинские колонны, блокпосты, сотрудников полиции, минирование военных объектов и т.п.

Кроме того, существенной особенностью субъективной стороны преступления терроризма является деперсонификация жертвы: преступник выбирает объект преступления не из-за личных качеств конкретного человека или группы людей. Для него важно лишь то, что причиняя жертвам страдание или смерть, он достигает или приближает достижение своей политической, идеологической или религиозной цели. «В глазах преступника жертва – просто анонимный и удобоупотребимый инструмент» для ее достижения. Эта черта до некоторой степени сближает терроризм с такими преступлениями, как геноцид и преступление против человечности в виде преследования[79].

Кассезе выделяет три основных элемента преступления терроризма:

(i) Действия должны составлять уголовное преступление в соответствии с большинством национальных юридических систем (например, нападение, убийство, похищение, захват заложников, вымогательство, бомбежка, пытки, поджог и т.д.); (ii) они должны быть нацелены на распространение террора (то есть страха и запугивания) через насильственные действия или угрозы таких действий, направленных против государства, общества или специфических групп людей; (iii) они должны быть политически или идеологически мотивированы, то есть не преследовать просто частные интересы[80].

Терроризм составляет отдельное (дискретное) международное преступление, если удовлетворены еще три обязательных элемента. Во-первых, эффект террористических актов не должен быть ограничен лишь территорией одного государства; он распространяется за государственные границы. Это касается людей и средств, задействованных для осуществления насильственных действий. Во-вторых, террористические акты должны совершаться в условиях поддержки, согласия или терпимости со стороны того государства, где расположена террористическая организация, или третьего государства. «Элемент государственного поощрения, государственной терпимости или даже государственных уступок из-за неспособности уничтожить террористическую организацию представляется крайне важным для отнесения данного преступления к разряду международных, – указывает Кассезе. – Именно в этих условиях терроризм перестает быть преступной деятельностью, против которой государства могут бороться при помощи двухстороннего или многостороннего сотрудничества, и становится (и это – третий элемент) объектом обеспокоенности всего международного сообщества и угрозой миру»[81]. Именно так Совет Безопасности ООН в своей Резолюции 1368 (2001) расценил террористическую атаку на США 11 сентября 2001 года[82].

 

3.4 Взаимосвязь между различными классами международных преступлений и степень их тяжести

По своей природе международные преступления как деяния, затрагивающие интересы всего международного сообщества и угрожающие международному правопорядку, являются более опасными и, соответственно, более тяжкими, чем обычные уголовные преступления, предусмотренные национальными правовыми системами (о последствиях этого положения в связи с принципом верховенства международного права над национальным см. раздел 5.2).

Международные преступления из числа основных традиционно ранжируются по степени тяжести. Геноцид как «преступление преступлений» считается самым тяжким преступлением. Далее идут преступления против человечности и военные преступления, причем ничто не говорит о более тяжком характере первых по сравнению со вторыми: их соотношение в большей степени вопрос факта, а не права[83]. Как справедливо отметила Комиссия международного права ООН, «степень тяжести преступления определяется обстоятельствами, при которых оно было совершено, и чувствами, побудившими исполнителя к действию»[84].

Особенностью дефиниции международных преступлений является то обстоятельство, что одно и то же деяние может одновременно образовывать составы различных классов международных преступлений. Такая ситуация в теории уголовного права именуется «идеальной совокупностью преступлений». Например, убийство гражданских лиц, совершенное военнослужащим во время вооруженного конфликта, образует состав военного преступления в виде убийства. Если данное деяние не являлось отдельным бесчеловечным актом, а было совершено в контексте массового или систематического нападения на гражданское население, оно должно быть также квалифицировано как преступление против человечности в виде убийства. Наконец, если это убийство было вдобавок совершено с намерением уничтожить, полностью или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую, то это же самое действие образует состав преступления геноцида в виде убийства.

Международные суды часто сталкивались с подобными ситуациями и должны были дать им правовую оценку в связи с коллизией,  именуемой в уголовном праве «проблемой множественности преступлений». Эта проблема возникает в связи с запретом двойного преследования лица за одно и то же деяние (non bis in idem). В таких ситуациях суды должны квалифицировать действия обвиняемого в соответствии с «принципом специфичности», то есть по тому составу преступления, который содержит более специфические элементы, не поглощаемые элементами других составов[85]. Из этого следует, что в приведенном примере данное убийство должно быть квалифицировано как геноцид. Фактически это означает квалификацию деяния по более тяжкому составу преступления. Однако в обвинительном акте не запрещается вменять данные составы как альтернативные, что является обычной практикой Специальных трибуналов ООН. При этом суд «должен определить, какое из обвинений может быть сохранено [в приговоре], основываясь на имеющихся доказательствах»[86].

Существуют другие, гораздо более сложные ситуации множественности преступлений, в которых необходимо проводить различие между «идеальной», «мнимой» и «реальной» совокупностью. Они разрешаются судами с применением различных специфических тестов. На русском языке читатель может ознакомиться с подробным рассмотрением данного вопроса, обратившись к главе IV книги Н.Г. Михайлова «Международный трибунал по бывшей Югославии: компетенция, источники права, основные принципы деятельности»[87]. На английском языке вопрос детально рассмотрен в целом ряде публикаций, в том числе главе 11 «Международного уголовного права» Антонио Кассезе[88].

 

3.5 Криминализация международных преступлений в национальном уголовном законодательстве

Специальная криминализация международных преступлений во внутреннем уголовном законодательстве государств началась сразу после окончания Второй мировой войны в связи с необходимостью преследования нацистских преступников.

Описывая процесс этой криминализации, российский ученый Вячеслав Додонов показывает, что первыми национальными правовыми актами в рассматриваемой области стали Ордонанс Временного правительства Франции «О преследовании военных преступлений» от 28 августа 1944 г., Закон Израиля о преступлении геноцида 1950 года, Закон СССР о защите мира от 12 марта 1951 года, Закон Нидерландов об уголовном праве военного времени 1952 года, Закон Дании о наказании геноцида 1955 года, а также Уголовный кодекс Эфиопии 1957 года, разработанный лучшими европейскими специалистами и впервые включивший целый ряд составов международных преступлений[89]. К этому списку необходимо добавить также Закон Китая от 24 октября 1946 «О Суде над военными преступниками» и Закон Герцогства Люксембург «О наказании военных преступлений» от 2 августа 1947 г[90].

Однако в целом, как справедливо указывает В. Додонов, этот процесс до поры носил фрагментарный, несистемный характер. «Положение стало коренным образом меняться в начале 1990-х годов в связи с общим повышением внимания мирового сообщества к таким проблемам, как защита прав человека и преследование виновных в совершении международных преступлений. Создание международных трибуналов для рассмотрения дел, связанных с событиями в бывшей Югославии и Руанде, учреждение Международного уголовного суда, наметившееся практическое применение принципа универсальной юрисдикции и широкое обновление уголовных законодательств в связи с социально-политическими преобразованиями способствовали тому, что законодатели всерьез занялись имплементацией норм международного уголовного права в национальных уголовных кодексах и законах. Поскольку закрепленный в Статуте МУС каталог международных преступлений далеко не полон, ряд стран в ходе его имплементации включили в свое законодательство дополнительные составы преступлений или сделали отсылки к иным актам международного гуманитарного права (Новая Зеландия)»[91].

Германия, Нидерланды и Португалия издали специальные законы о международных преступлениях, исключив соответствующие составы из «обычных» уголовных кодексов. Другие страны включили составы международных преступлений либо в существующие уголовные кодексы путем внесения соответствующих поправок (Бельгия, Грузия, Испания, Коста-Рика, Финляндия), либо во вновь принятые УК (Австралия, Литва, Мали, Румыния, Словакия, Федерация Боснии и Герцеговины, Черногория)[92]. Ряд стран СНГ также включили в свое уголовное законодательство нормы, предусматривающие ответственность за международные преступления. Помимо названной выше Грузии, особый интерес в этом отношении представляют УК Белоруси, Азербайджана, Армении, Таджикистана, Казахстана и др.

С кодификацией международных преступлений в российском законодательстве дело обстоит не лучшим образом. Неполнота и фрагментарность УК РФ в этом отношении очевидна. Глава 34 Уголовного кодекса Российской Федерации предусматривает уголовную ответственность за ряд преступлений «против мира и безопасности человечества». Так, статья 353 предусматривает ответственность за планирование, подготовку, развязывание или ведение агрессивной войны, статья 354 – публичные призывы к развязыванию агрессивной войны, статья 356 – применение запрещенных средств и методов ведения войны, статья 357 – геноцид, статья 360 – нападения на лиц и учреждения, которые пользуются международной защитой.

Статья 356, посвященная запрещенным средствам и методам ведения войны, по существу носит бланкетный характер, так как содержит ссылку на международные договоры Российской Федерации. Перечень конкретных деяний, составляющих уголовно наказуемые нарушения международного гуманитарного права, конкретизированы теперь в пунктах 9 и 14 «Наставления по международному гуманитарному праву для Вооруженных Сил Российской Федерации» (от 8 августа 2001 г.) безотносительно типа вооруженного конфликта[93]. Преступления, перечисленные в остальных статьях главы 34 УК РФ (разработка, производство, накопление, приобретение или сбыт оружия массового поражения; экоцид; наемничество), не являются международными в строгом значении и иногда описываются в юридической литературе как «преступления международного характера». По обычному международному праву они не влекут за собой международной юрисдикции и иных последствий, вытекающих из признания преступления международным (см. выше, раздел 3.5).

Терроризм предусмотрен в российском уголовном законодательстве только как обычное преступление (ст. 205-206 УК РФ). Пытка упоминается лишь в статье 302 УК РФ (принуждение к даче показаний), но не как самостоятельное преступление, а как отягчающее обстоятельство одного из внутригосударственных преступлений против правосудия. Преступления против человечности не криминализированы российским уголовным законодательством вообще.



[1]   Термин выведен из непрямых формулировок ст. 6 Лондонского статута и затем сформулирован в документах Комиссии международного права ООН: см., например, Проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г., разработанный Комиссией Международного права ООН.

[2]   Проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 1, комментарий 5.

[3]   Там же. Комментарий 6.

[4]   Хуже того, некоторыми исследователями, например Ушаковым Н.А., утверждалось, что хотя физические лица и являются субъектами международного преступления, отвечать за них он могут только по национальному праву и только перед внутригосударственным судом. В соответствии с этой позицией, международного правосудия не существует, а деятельность Нюрнбергского и Токийского трибуналов — исключение из правила (см.: Ушаков, 1988, с. 112-114; Ушаков, 2000, с. 85).

[5]   Кибальник, 2002. Часть II.

[6]   Cassese, 2003, p. 23.

[7]   Там же.

[8]   Там же.

[9]   Там же.

[10] Там же.

[11] Schabas, 2006, p. 153.

[12] Bassiouni a.

[13] Там же.

[14] Bhuta.

[15] ООН. Совет Безопасности. Резолюция 827 (1993) от 25 мая 1993 г.

[16] 13 March 1950, in Rivista Penale 753, 757 (Sup. Mil. Trib., Italy 1950; unofficial translation). Цитата дана по: МТБЮ. Решение Апелляционной камеры по делу Тадича от 2 октября 1995 г., пар. 57.

[17] Верховный Суд Израиля. Решение по делу «Израиль против Эйхмана» (1968 г.), стр. 291-293. Цит. по: Schabas, 2006, p. 154.

[18] Fédération Nationale des Déportés et Internés Résistants et Patriotes and others v. Barbie, Judgement of 6 October 1983, Cass. crim., RGDIP, 1984, p. 508 (in French), (1985) 78 I.L.R 125. Цит. по: ООН. Генеральная Ассамблея. Совет безопасности. 29 августа 1994 г. Доклад Международного трибунала для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманитарного права, совершенные на территории бывшей Югославии с 1991 года. A/49/342 S/1994/1007 Russian. С. 9.

[19] Schabas, 2006, p. 155.

[20] Там же.

[21] Bassiouni a.

[22] Cassese b.

[23] Доклад Генерального Секретаря об учреждении Специального суда по Сьерра-Леоне от 4.10.2000 г., UN Doc S/2000/915, пар. 16. МТЮБ. Дело Кродича и Черкеза. Решение относительно протеста защиты по обвинительному акту от 2 марта 1999 г., пар. 30. МТР. Решение Судебной камеры по делу Акаезу от от 2 сентября 1998 г., пар. 117.

[24] Schabas, 2006, с. 155

[25] Хенкертс, Досвальд-Бек, 2006. Том I. Нормы. С.784.

[26] Schabas, 2006, p. 155.

[27] Там же.

[28] Cassese, 2003, p. 23-24.

[29] Там же, p. 319; Хенкертс, Досвальд-Бек, 2006. Том I. Нормы. С. 790-795.

[30] Cassese, 2003, p. 316.

[31] Там же, p. 38.

[32] Там же, p. 111.

[33] Шимоволос, 2000.

[34] Шулепов, 2008, с. 231.

[35] Шимоволос, 2000.

[36] Кратко см. выше, раздел 9.2.7.2., а также Cassese, 2003, p. 39; W. Winthrop. Military Law and Precedents. — 2nd edn. Buffalo, NY: William S. Helm & Co., 1920. P. 839-62.

[37] Ковалев, 2006.

[38] Committee on the Responsibility of the Authors of the War and on Enforcement of Penalties, Report Presented to the Preliminary Peace Conference, Mar., 19, 1919, reprinted in (1920) 14 American Journal of International Law, 95. Ссылка по: Eugenia Levine, 2005.

[39] Костенко, 2004, с. 9.

[40] Там же, с. 10-11.

[41] Stenger and Crusius, Germany, Leipzig Supreme Court (Reichsgericht, Zweiter Strafsenat), Judgment of 6 July 1921, in Verhandlungen, 2563-72. См. также: van Slooten. Betrachtungen aus Anlass des Prozesses Stenger-Crusius. Zeitschrift fur Volkerrecht. 1923. №12 (сноска дана по Cassese, 2003).

[42] Cryer, 2005, p. 35.

[43] Лондонский статут, ст. 6 (b).

[44] Bassiouni, 1999, p. 42.

[45] Cassese, 2003, p. 69.

[46] Там же.

[47] Костенко, 2004, с. 9.

[48] Лондонский статут, ст. 6 (с).

[49] МТБЮ. Решение Судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 619.

[50] Cassese, 2003, p. 69.

[51] МТБЮ. Решение Судебной камеры по делу Тадича от 7 мая 1997 г., пар. 620.

[52] Там же.

[53] Там же.

[54] Bassiouni, 1999, p. 42.

[55] Jacob Ramer. Hate By Association: Individual Criminal Responsibility for Persecution

     Through Participation in a Joint Criminal Enterprise. || http://operationkosovo.kentlaw.edu/jar-final-seminr.htm.

[56] Устав Токийского трибунала. Ст. 5(с).

[57] Закон Контрольного совета №10, ст. II(с).

[58] Cassese, 2003, p. 73.

[59] Нюрнбергские Принципы, принцип VI.

[60] Cassese, 2003, p. 69.

[61] Там же, p. 65. Также: МТБЮ. Решение Апелляционной камеры по делу Тадича от 2 октября 1995 г., пар.141.

[62] Cassese, 2003, p. 96.

[63] См., например: МТР. Решение Судебной камеры по делу Акаезу от 2 сентября 1998 г., пар. 16. Решение Судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 05.1999 г., приговор, пар. 8-9.

[64] Reservations to the Convention on the Prevention and Punishment of Genocide, International Court of Justice, Advisory Opinion of 28 May 1951. // IСJ Reports, 1951, 15 ff…. 269, 303 para. 24. МТР. Решение Судебной камеры по делу Кайшема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., пар 88. ICTR/Kayishema and Ruzindana case/trialc/21 May,1999/para.88. Решение Судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 15 Rutaganda case/trialc/6 December 1999/para.46; Musema case/trialc/27 January 2000/para.15. МТБЮ. Решение Судебной камеры по делу Крстича от 2.08.2001 г., пар. 541.

[65] Тернон Ив. Размышления о геноциде. // Российский бюллетень по правам человека. 1996 . Вып. 8. ll  www.hrights.ru http://www.genocide.ru/lib/moshenskaya/1-1.htm.

[66] Там же.

[67] Lemkin, 1944.

[68] Нюрнбергский процесс, 1999. Т. 8. Франция против Геринга.

[69] Schabas a.

[70] Cassese, 2003, p. 96.

[71] Костенко, 2004, с. 9.

[72] Иногамова-Хегай, 2008, с. 164.

[73] Cassese, 2003, p. 112.

[74] Проект Кодекса против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 16, комментарий, п. 3.

[75] Об объективных и субъективных элементах агрессии см. подробно: Иногамова-Хегай, 2008, с. 164-186; Cassese, 2003, p. 114-118.

[76] Конвенция против пыток, ст. 1.

[77] Cassese, 2003, p. 126-128.

[78] Там же, p. 120-124.

[79] Там же, p. 125.

[80] Там же.

[81] Там же, p. 129.

[82] Там же.

[83] МТР. Решение Судебной камеры по делу Камбанда от 4 сентября 1998 г., пар. 12-14, 16. Решение Судебной камеры по делу Серушаго от 5 февраля 1999 г., приговор, пар. 13-15. Решение Судебной камеры по делу Мусема от 27 января 2000 г., пар. 979-981. Решение Судебной камеры по делу Кайишема и Рузиндана от 21 мая 1999 г., приговор, пар. 8-9.

[84] Проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г., ст. 3, комментарий, п. 3.

[85] См., например: МТБЮ. Решение Судебной камеры по делу Купрешкича от 14 января 2001 г., пар. 684-686.

[86] МТБЮ. Решение Апелляционной камеры по делу Делалича и др. от 20 февраля 2001 г., пар. 400.

[87] Михайлов, 2006, с. 155-181.

[88] Cassese, 2003, p. 212-218.

[89] Додонов, 2008, с. 80.

[90] Ilias Bantekas. The Contemporary Low of Superior Responsibility. // American Journal of International Law v.93. July 1999. №3. Примечание 34. || http://74.125.77.132/search?q=cache:_kfA4vuUehUJ:www.nesl.edu/lawrev/Vol….

[91] Додонов, 2008, с. 80.

[92] Там же, с. 81.

[93] Наставление по международному гуманитарному праву Вооруженным Силам Российской Федерации. Утверждено Министром обороны Российской Федерации С. Ивановым 8 августа 2001 г. Министерство обороны Российской Федерации. Москва 2001 г., с. 12-13, 15-17.